Чтение онлайн

— Разве великие люди способны на предательство? — осведомился Ричард, поминая письмо, полученное от отца.

— Предательство? О нет, сынок, никогда, — серьезно говорил Андрей Петрович, — но всякий человек способен сделать глупость. И всякому случается оступиться. Мы все не идеальны, железных сердец не существует. Порою и сильнейшие из нас проявят слабость.

— И даже вы? — удивился Ричард.

— Конечно, даже я, — ласково ответил Суздальский. — Главное, никогда не жалеть о совершенных промахах, ошибках. Никогда не терзать себя за проявленную мягкость характера, нетвердость духа… Твой отец никогда не сожалел.

— О чем не сожалел? — спросил Ричард. — Скажите мне, прошу вас, что он сделал? Я получил письмо. Он пишет, что предал графа Воронцова, что в Петербурге ему все, кроме вас, враги…

— Увы, он прав, мой мальчик, это так, — сказал Суздальский.

— Но почему? — не унимался Ричард.

— Случилось так: однажды он не смог преодолеть запретные желания. Они его поработили, завлекли в свой коварный омут, сделав своим рабом. Твой отец порвал связывающие его цепи и уже почти вырвался, когда искушение совсем близко подошло к нему… и он не устоял, его сразило наповал, он, словно детский кораблик из картона, попал в океанский шторм, из которого нет спасения даже фрегату.

— Но что он сделал? — настаивал Ричард.

— Я не могу сказать тебе этого, мальчик мой, — произнес старый князь. — Твой отец просил до поры сохранить эту тайну. На мой взгляд, это не выход, ведь рано или поздно ты должен будешь узнать всю правду. Однако я не буду судить Уолтера — это его тайна, и он ею распорядился по собственному усмотрению.

Тем не менее, — продолжал Суздальский, — я считаю полнейшим безумием оставить тебя в неведении. Потому скажу так: твой отец против воли был вовлечен в одну скандальную интригу. Когда Уолтер понял, что ему не выпутаться из нее, он подал прошение об отставке. Король прошение принял, и твой отец уже собирался вернуться в Англию, когда… в общем, он снова, пуще прежнего пустился в интриги, поступив чертовски неосмотрительно. Потом он уехал. Прошло три месяца, и лишь тогда Петербург облетела весть об интригах герцога Глостера. Но это был просто слух, сплетня. И только два человека знали правду: я да покойный Александр Дмитриевич Балашов. Но мы хранили молчание. Мы никому ничего не сказали. Шло время, и мы с Александром уж было думали, что история эта предана забвению. Но теперь, когда Редсворд вновь приехал в Россию, старая память о вашей фамилии забродит в умах старшего поколения. И потому я советую тебе, мой мальчик: уедем со мной на некоторое время.

— Зачем? — вспыхнул маркиз. — Бежать? Прятаться? Скитаться?

— Сынок, я князь Суздальский, и я никогда не призываю к бегству. — Сказано это было тихим и ровным голосом, но Ричард почувствовал, как все внутри у него похолодело. Страх, животный страх вызывало в нем, маркизе Редсворде, недовольство старого князя. Андрей Петрович продолжал: — Я предлагаю выждать, пока свет не придет к какому-то решению.

— К какому же решению придет свет? — говорил Ричард. — Принять меня в свой круг или предать презрению? Я маркиз Редсворд. Я не стану прятаться от света.

— Узнаю отцовскую гордость, — с улыбкой произнес Андрей Петрович.

— Отец писал, что предал графа Воронцова, — вспомнил Ричард. — Это правда?

— Нет, не предал, — покачал головой Суздальский, — но против Воронцова направлена была интрига, в которой твой отец против воли принимал участие.

— Как же мог он принимать участие в интриге против друга? — воскликнул Ричард. — И, как вы говорите, против воли.

— Мы не всегда способны делать то, что должно, — сказал князь. — Сегодня суббота. В среду я отбываю в русские деревни. Неужели тебе не интересно их увидеть?

— Мне интересно, князь, но я останусь.

— Ну что ж, это твой выбор. Если вдруг что-нибудь случится, двери моего дома всегда открыты для тебя. Признаюсь, я был бы рад, если бы ты поселился здесь, пока ты в Петербурге.

— Я был приглашен Дмитрием Воронцовым и принят в доме графа, — напомнил Ричард. — С моей стороны было бы невежливо предавать их гостеприимство. Пока я не узнаю, что произошло между моим отцом и Владимиром Дмитриевичем, я останусь в его доме.

— Я слышу голос смелого человека, — улыбнулся Андрей Петрович. — Твой отец должен гордиться тобой. Теперь давай поговорим о Петербурге.

— Я хотел спросить вас о декабрьском восстании, — сказал Ричард. — Мой друг, Дмитрий Воронцов, — сын офицера, принявшего в этом участие.

— Увы, восстание двадцать пятого года похитило у нас много прекрасных людей, — протянул Андрей Петрович, — благороднейшие, умнейшие люди пали жертвой глупой блажи.

— По-вашему, отмена крепостного права — это блажь? — спросил удивленный Ричард.

— Конечно, блажь, мой мальчик. Ты подумай: крестьян освободят, дадут им земли, тем самым лишив доходов высший свет. Дворяне, негодуя, восстанут против государя, начнется бойня, гражданская война.

— Но что, если просто крестьян освободить? — предложил маркиз. — К чему им земли? Дайте им свободу.

— Свободу, равенство и братство? — усмехнулся Андрей Петрович. — Это блажь, так не было и так не будет никогда. Всегда будут бедняки и богачи. И всегда первые будут завидовать последним, свободны они будут или нет. Им всегда будет казаться, что богатый человек обязан поделиться. Они скорее будут исподтишка точить на него нож, нежели предпримут что-нибудь, чтобы самим разбогатеть. И лишь немногие способны что-то сделать, над бедностью подняться и равным стать царю. — Князь улыбнулся, сказав это, и продолжил: — Освобождение крестьянства без земли изменит только форму. За редкими исключениями крепостные не способны жить самостоятельно. Они делают, что им прикажут, во всем слушают барина, но если что случится: изба сгорит, болезнь какая иль, не приведи Господь, неурожай, — здесь барин выручит, поможет. Избу починит и накормит хлебом. И пускай барин от этого убытки понесет — это уж барская забота. Крестьянам проще жить, когда за них кто-то думает.

Вот ты живешь в доме Владимира. Помнишь ли ты Аркадия, слугу? Когда Дмитрий был ребенком, Аркадий к нему приставлен дядькой был. Мальчик вырос, Аркадий получил вольную. И что же: на коленях у графа стоял и умолял: «Не надо мне вольной, барин, позвольте только при вас остаться». К чему свобода им? Она им не нужна.

Если крестьян без земель освободят — а так, поверь, и произойдет, — они как были, так и будут работать на землях барина. Теперь только вместо порки на конюшне за проступки барин их выгонять будет. А этим, уж поверь, лучше, чтоб пороли. Выпороли — и ладно, а выгнали — так с голоду помрешь. Нет, мальчик мой, не так устроено крестьянское сознание, чтоб их освобождать.

— Положим, так, — согласился Ричард, — но ведь участники восстания не только крестьян освободить хотели. У них была программа конституции, преобразования…

— России нужны реформы, преобразования, — перебил князь, — но с какой стати несколько человек, которые не погружены целиком в политические и экономические дела нашей страны, решают, что есть благо для России? Это гордыня, только и всего. И лицемерие к тому же. Ты никогда не задавался вопросом: почему, если господа так хотели свободы для народа, они своих собственных крестьян не освободили? Да потому, что понимали: разорятся в одночасье, когда крестьяне к другому барину уйдут. Ведь как воспринимают они вольную: «Видать, барину я чем-то не угодил. Вот он меня и прогоняет».

Реформы будут, когда страна будет готова. Сколько раз Николай говорил мне, что из-за крепостного права над Россией смеется вся Европа. Но вся наша экономика построена на крепостном праве. Мы не можем, не готовы сейчас отказаться от него. Реформы должны проводиться тогда, когда готов народ. И проводиться должны сверху, а не решением кучки вольнодумцев. Помню, я обсуждал восстание с покойным Александром Сергеевичем. Он сказал тогда: «Сотня прапорщиков, выйдя на площадь с барабанным боем, никогда не изменит политический уклад нашей страны». И был совершенно прав.