Чтение онлайн

И теперь Дмитрий понимал, что, как бы ни было тяжело ему на Кавказе, как бы он ни мечтал вернуться в теплый столичный дом дяди, его место там — среди гор и отчаянных усатых воинов, которые вверили свои судьбы Богу и живут сообразно с понятиями о чести.

Дмитрий не знал, что в это время, в пятом часу, в гостиной его дядя принимал князя Демидова.

— Ты мой лучший друг, — сказал Александр Юрьевич, — и я приехал с тем, чтобы просить тебя быть моим секундантом на дуэли с Суздальским.

— Я буду твоим секундантом, — ответил Владимир Дмитриевич, — если дуэль состоится.

— Дуэль состоится, — твердо сказал Демидов.

— Тогда ты просто дурак, Александр.

— Володя, этот человек прилюдно унизил меня.

— И как же? Привел герцога Глостера на бал-маскарад?

— Как ты можешь с таким спокойствием говорить про этого человека? — воскликнул Демидов. — Он унизил тебя, он растоптал твою честь. А ты — я сам это видел — сегодня пожал ему руку!

— Да. Я пожал ему руку, потому что он чувствует передо мной свою вину, а я не держу зла на него.

— Но он же украл у тебя Елену!

— Да, он увез Елену на Альбион. Это правда, — сказал Воронцов. — Но я любил эту женщину и продолжаю любить. И потому я в первую очередь желаю, чтобы она была счастлива. Если она не смогла найти свое счастье в браке со мной, как я могу запретить ей быть счастливой с Уолтером?

— Она твоя жена! Преступление с ее стороны было тебе изменить!

— Это все предрассудки, — отмахнулся Владимир Дмитриевич. — В действительности важны лишь чувства. Если двое любят друг друга, как можем мы чинить им препятствия?

— Ты ведь сейчас говоришь не только о герцоге и Елене, — догадался Демидов, — но и о моей дочери и ее увлечении сыном Глостера.

— Увлечение ли это? — спросил Воронцов. — Или любовь?

— Этого, увы, я не знаю, — устало сказал Александр Юрьевич. — Но я не могу позволить дочери выйти за него замуж. Это будет позором не только для меня, но и для Ани, Миши и их дочерей.

— Ты готов пожертвовать счастьем единственной дочери ради общественного мнения? — удивился Владимир Дмитриевич.

— Нет, Володя, конечно нет… — Князь задумался. — А эта дуэль?

— Да, Саша, эта дуэль… — поддержал Воронцов. — Ты понимаешь, что Андрей Петрович здесь точно уж ни при чем? Если кто и действовал по законам чести, так это он.

— Однако я прилюдно объявил его своим врагом, — напомнил Демидов. — Я не могу теперь примириться. Если я это сделаю, я потеряю лицо, мое имя покроют позором. Я тогда должен был как-то отреагировать. А Суздальский своим высокомерием просто не оставил мне выхода.

— Это ты князю будешь рассказывать, — с улыбкой сказал Воронцов.

— Возможно, я и погорячился, но, если я теперь примирюсь, меня посчитают трусом.

— Только не князь.

— Но зато весь свет будет смеяться над моим бесчестием.

— А лучше он будет смеяться над этой дуэлью? — парировал Воронцов. — Говорят, князь хорошо стреляет.

— Говорят, стрелял — еще при Павле.

— Уж не думаешь ли ты, что он стар для дуэли? Не помнишь, как он схватил твою перчатку на лету?

— Володя, опомнись! Ему восемьдесят лет!

— Тогда с твоей стороны будет великодушием отказаться от дуэли со стариком.

— Суздальский не примет от меня милости, — задумчиво произнес Александр Юрьевич.

— Тогда протяни ему руку мира. Это не будет слабостью с твоей стороны. Или ты думаешь, что люди чести — это те, кто не признает своих ошибок? — спросил Владимир Дмитриевич. — Наоборот, нет ничего благороднее и храбрее — признать свою неправоту, невзирая на мнение света.

Александр Юрьевич глубоко задумался.

Как же ему теперь отступиться? Он вызвал на дуэль Суздальского. Едва ли старик согласится принять от него извинения. Да и как будет смотреть на него свет?

Демидову было стыдно. Он бросил вызов человеку в летах, и притом сделал это в собственном доме. Это низко и гадко. Но если теперь он объявит о своей снисходительности, князь из гордости не примет такого великодушия.

«И что же, — думал Александр Юрьевич, — я теперь должен на глазах у всего света просить прощения у старого князя? После такого я без смеха не буду принят ни в одном честном доме… нет. Все это вздор! Владимир прав. Превыше всего честь, не мнение света, не общества мораль. Пускай меня считают трусом, пускай обо мне сплетничают и показывают пальцем на меня. Я не буду драться на дуэли с человеком, которого оскорбил в своем доме. Я принесу извинения».

Когда Андрей Петрович вернулся домой, Валентин подал ему два письма. Одно было написано на английском аккуратным почерком герцога Глостера. В нем он благодарил старого князя за радушный прием, оказанный его сыну, и приносил извинения за скоропостижный отъезд. Герцог Глостер прощался, и притом навсегда. Его письмо заканчивалось словами:

«It’s really difficult to imagine a situation when I return to this country. We’re leaving Russia forever. My son was so sad when I said he never returns. But he has to understand Saint-Petersburg never will be his home. It’s not his destiny.

Now I must ride.

Good-bye, my old friend.

God bless you,

And I shall never forget». [81]

Другое письмо дожидалось с самого вечера. Суздальский распечатал конверт и прочитал:

«Милостивый Андрей Петрович,

в последнее время наши с Вами отношения несколько осложнились, и тем не менее я, едва мне доложили о Вашей ссоре с Александром Юрьевичем Демидовым, спешу написать к Вам с тем, чтобы предложить свои услуги в качестве Вашего секунданта. Я прошу Вас сразу не отказывать мне, но вспомнить, что мы долгие годы были большие друзья.

С глубочайшим уважением,

князь И.Л. Шаховской,

генерал от инфантерии».

Иван Леонтьевич писал Суздальскому, находящемуся в опале, осуждаемому светом и гонимому императором, и притом писал в дружеском тоне и предлагал свою помощь. Он сам напрашивался в секунданты, зная, что, возможно, более никто не осмелится содействовать старому князю.

Андрей Петрович прекрасно знал: стоит ему теперь примириться с государем, Павел Петрович Турчанинов сразу вспомнит о былой дружбе и примет на себя хлопоты, сопутствующие секунданту. Но что ему дружба и преданность человека, который верен лишь в часы величия и славы? Велика ли цена такой дружбы и как дорого она продается? — до этого старому князю не было никакого дела: главное было, что она в принципе имеет свойство служить предметом торговли.