Чтение онлайн

— Ну я бы так не сказала, Джордж. Я бы сказала — это не вся правда. Я могла бы чуток сбавить тон, смягчить это все. Но вранья в том, что я им говорила, во всяком случае, не было.

Некоторое время они оба в полном молчании размышляли над этими тонкими различиями. Потом Дорис сказала:

— Эта грязь, которую Томми растер по брюкам мисс Робартс… Это из той лужи, что у них под уличным краном. Уже много недель стоит. А правда, забавно было бы, если б оказалось, что мисс Робартс убили из-за того, что Нийл Паско новую прокладку не удосужился поставить?

— Вовсе не забавно, Дорис. Я бы не сказал, что это так уж забавно, — откликнулся Джордж.

Родители Джонатана Ривза переехали из своего стандартного домишки в южной части Лондона в квартиру с видом на море в современном многоэтажном доме на окраине Кромера. Джонатан получил работу на станции в то же время, когда вышел на пенсию отец и было решено вернуться в те места, которые они так любили, где раньше с таким удовольствием проводили отпуск. И кроме того, как выразилась мама, «смысл в том, чтобы у сына был домашний очаг, пока не встретится подходящая девушка». Отец пятьдесят лет проработал в отделе ковров и ковровых покрытий большого универмага в Клапаме. Придя туда пятнадцатилетним мальчишкой, прямо со школьной скамьи, он постепенно поднялся до должности заведующего отделом. Фирма разрешала ему покупать ковры дешевле, чем по себестоимости, а обрезки — иногда такие, что хватало на небольшую комнату, — он получал вообще бесплатно. Так что Джонатан с детства не видел в доме ни одной комнаты, где пол не был бы устлан ковром от стены до стены.

Иногда ему казалось, что их густой ворс, из чистой шерсти или из нейлона, поглощает и приглушает не только звук шагов. Обычной реакцией матери на любые события было либо спокойное «очень мило», одинаково подходившее и к удачному обеду, и к обручениям или родинам в британском королевском доме, и к великолепному зрелищу солнечного восхода; либо — «Это ужасно, ужасно, не правда ли? Порой просто задумаешься: к чему же в результате придет наш мир?». Последнее могло относиться к событиям самым различным — к убийству Кеннеди, к какому-нибудь особенно отвратительному преступлению, к жестокому обращению с детьми или насилию над ними, к взрыву бомбы ИРА. Но на самом деле она не задумывалась над тем, к чему же в результате придет наш мир. Эмоции такого рода давно уже были приглушены эксминстерскими коврами, [55] коврами из мохера, их ворсом, их тканевым основанием. Он порой думал, что его семья живет в мире и дружбе лишь оттого, что все эмоции здесь почти совсем атрофировались — их недостаточно использовали, их нечем было питать; скандал был бы чем-то слишком здоровым и мощным: захиревшие эмоции никак не могли бы его выдержать. При первых признаках назревающей ссоры мать говорила: «Не надо повышать голос, дорогой, я терпеть не могу скандалов». Разногласия, никогда не бывавшие слишком резкими, находили выражение в брюзгливом недовольстве, которое само собой угасало — не хватало энергии долго ему предаваться.

Отношения с сестрой Дженифер, восемью годами старше его, у Джонатана сложились вполне хорошие. Теперь она была замужем за служащим Ипсвичского муниципалитета и жила отдельно. Когда-то, глядя, как она склоняется над гладильной доской с приставшей к лицу, словно маска, миной возмущенной сосредоточенности, он чуть было не поддался соблазну, чуть было не сказал ей: «Поговори со мной. Скажи мне, что ты думаешь, что для тебя смерть, что — зло? Что мы делаем здесь, в этой жизни?» Но ее ответ был бы вполне предсказуем: «Я-то знаю, что я делаю здесь, в этой жизни: глажу папочкины рубашки».

Говоря о своем муже в присутствии знакомых и тех, кто считался ее друзьями, мать Джонатана называла его не иначе, как «мистер Ривз»: «Мистер Уэйнрайт очень высоко ценит мистера Ривза»; «Разумеется, вполне можно было бы сказать, что отдел ковров и ковровых покрытий у Хоббса и Уэйнрайта — это и есть мистер Ривз».

Универмаг был воплощением всех тех стремлений, традиций и убеждений, которые для других воплощались в профессии, школе, армии или религии. Мистер Уэйнрайт-старший был для Ривзов директором школы, полковником, верховным жрецом; то, что они время от времени посещали местный храм объединенной реформированной церкви, [56] было лишь знаком уважения к менее значимому божеству. Да и посещения эти никогда не были регулярными. Джонатан подозревал, что это не случайно. Ведь там могли завязаться новые знакомства, их стали бы приглашать участвовать в родительских собраниях, в регулярных встречах для игры в вист, в поездках за город с учениками воскресной школы; новые знакомые могли даже пожелать прийти в гости! В пятницу, на первой же неделе пребывания Джонатана в средней школе, классный задира во всеуслышание заявил: «А у Ривза отец — дежурный администратор у Хоббса и Уэйнрайта! Он на прошлой неделе моей матери ковер продал. — И он засеменил по классу, подобострастно сложив руки у груди. — Я уверен, мадам убедится, что это сочетание шерсти и синтетики необычайно выносливо. Этот стиль сейчас очень популярен».

Раздавшийся в ответ угодливый смех был неловким и не очень дружным. Насмешки за отсутствием поддержки масс быстро прекратились: у большинства отцов работа была еще менее престижной.

Порой ему думалось: «Не может быть, чтобы мы все на самом деле были такими заурядными, такими скучными, как кажемся. Может, это во мне самом какой-то дефект, и это я так их воспринимаю из-за собственного пессимизма, низводя их до уровня моей собственной неадекватности?» Иногда он доставал из секретера семейный альбом — документ, казалось, подтверждающий семейную заурядность: родители в застывших позах у балюстрады променада в Кромере и — точно так же — в Уипснейдовском зоопарке; он сам — до чего смешон! — в шапочке и мантии на церемонии получения диплома. Только одна фотография была ему по-настоящему интересна: коричневатый кабинетный портрет его деда во времена Первой мировой войны. Дед сидел боком на краю искусственной ограды рядом с огромной аспидистрой в индийской вазе. Джонатан часто подолгу вглядывался сквозь разделявшие их семьдесят четыре года в этого юношу с таким нежным, беззащитным лицом, который в своей скверно сидящей форме, в до смешного огромной фуражке был гораздо больше похож на сироту из работного дома, чем на солдата. Когда его призвали, ему скорее всего не было и двадцати. Он пережил Пашендель, Ипрский выступ [57] и был демобилизован — израненный и наглотавшийся газа — в начале 1918 года; у него еще достало сил жениться и дать жизнь сыну, но ни на что другое его уже не хватило.

Вот эта жизнь, говорил себе Джонатан, не могла быть заурядной. Его дед пережил четыре года ужаса мужественно и терпеливо, стоически принимая то, что по воле Бога или судьбы выпало ему на долю. Но даже и не будучи заурядной, эта жизнь казалась теперь не имевшей никакого значения. Ни для кого. Эта жизнь лишь продлила существование рода, вот и все. А какое это имело значение? Но сейчас ему вдруг пришло в голову, что и жизнь его отца требовала почти такого же стоицизма. Конечно, нельзя и сравнивать пятьдесят лет у Хоббса и Уэйнрайта с четырьмя годами во Франции, но и те и другие одинаково требовали достойного и стоического восприятия.

Как хотелось бы ему поговорить с отцом о его детстве и юности, о своем деде. Но это всегда казалось совершенно невозможным, и он знал, что его удерживала не столько мешавшая ему робость, сколько опасение, что, даже пробейся он сквозь эту странную преграду замкнутости и молчаливости, он наткнется на пустоту. И все же, все же ведь не всегда было так. Он помнил Рождество 1968 года, когда отец купил ему первую научно-популярную книгу — «Детям о чудесах науки». В рождественское утро они просидели вместе несколько часов, медленно переворачивая страницу за страницей, и отец читал ему, а потом объяснял прочитанное. Он до сих пор хранил эту книгу. До сих пор время от времени проглядывал чертежи и схемы: «Как работает телевизор», «Что происходит, когда нам делают рентгеновский снимок», «Ньютон и яблоко», «Современные чудо-корабли». И отец тогда сказал: «Я хотел бы быть ученым, если бы все обернулось иначе». Единственный раз в жизни отец дал ему понять, что для него, для них все могло пойти по-другому, что их жизнь могла быть иной, более полной и интересной. Но все не обернулось иначе, и он понимал, что теперь уже ничего не изменишь. И подумал: все мы хотим управлять собственной жизнью, потому и стремимся свести ее к малой малости, — тогда можно убедить себя, что мы и в самом деле ею управляем.

Лишь однажды в их доме мирное течение предсказуемых дней было нарушено событием неожиданным и драматичным. Вскоре после того, как Джонатану исполнилось шестнадцать, отец взял семейный «моррис» и исчез. Через три дня его нашли на вершине холма Бичи-Хед; отец сидел в машине, неотрывно глядя на море. Это объяснили нервным срывом в результате переутомления на работе, и мистер Уэйнрайт предоставил отцу двухнедельный отпуск. Отец так никогда и не рассказал ему, что произошло, безмолвно согласившись с официальной версией начальства о кратковременной потере памяти. Ни он сам, ни мать никогда больше об этом не говорили.

Их квартира была на пятом, последнем, этаже прямоугольного, недавно построенного многоквартирного дома. Гостиная выходила на фасад, и стеклянная дверь из нее открывалась на узкий балкон, где умещались два кресла. Кухня была крохотная, но зато там имелся откидной стол, за которым они могли обедать втроем. Спален — всего две: большая родительская, выходившая, как и гостиная, окнами на фасад дома, и его собственная, значительно меньшая по размеру, с видом на автомобильную стоянку, гаражи из шлакобетонных блоков, а дальше за ними — на город. В гостиной был настенный газовый обогреватель в дополнение к скрытым в стене трубам центрального отопления, и родители, переехав в эту квартиру, возвели вокруг него кирпичное обрамление с облицовкой, получился как бы камин с каминной полкой, на которой мать Джонатана могла выставить на всеобщее обозрение маленькие сокровища, привезенные из их дома в Клапаме. Он помнил то утро, когда они приехали смотреть квартиру. Мать вышла на балкон и сказала: «Посмотри-ка, отец, тут прямо как на борту какого-нибудь океанского лайнера!» — и повернулась к ним, на мгновение оживившись, словно припомнив фотографии в хранившихся у нее годами киножурналах: кинодива в мехах поднимается по трапу, корабль украшен гирляндами флажков и вьющимися по ветру вымпелами. Она, казалось, слышала гудок лоцманского катера и бравурную музыку оркестра, доносящуюся с берега. И поистине с самого начала эта квартира представлялась его родителям невероятно роскошной по сравнению с их прежним стандартным домиком на юге Лондона, а переезд — переменой к лучшему. Летом они переставляли глубокие кресла в гостиной так, чтобы видеть из окна море. Зимой поворачивали их и придвигали поближе к камину. И ни зимние ураганы, ни летний зной, когда безжалостные лучи солнца били в окна, не смогли заставить их хотя бы на мгновение пожалеть о прежнем житье.

Когда отец ушел на пенсию, они продали машину — одноместным гаражом теперь пользовался Джонатан. Он завел в гараж свой подержанный «форд-фиесту» и задвинул дверь. Запирая ее на замок, он подумал, как же на самом деле обособлены все эти квартиры. Почти все они принадлежали пожилым, вышедшим на пенсию парам, чья жизнь, казалось, шла по раз и навсегда намеченной колее: прогулки по утрам, встречи с друзьями за чаем около пяти и — не позже семи — домой. К тому времени, как он возвращался с работы, дом затихал, и занавеси в окнах, выходящих на гаражи, были плотно задернуты. Интересно, подумал он, что, Кэролайн догадалась или знала заранее, как незаметны будут его уходы и возвращения? На площадке он помедлил немного с ключом в руке, жалея, что невозможно оттянуть мгновение встречи. Но долго медлить было нельзя, это могло показаться неестественным: родители наверняка прислушивались к лифту.