Чтение онлайн

Казалось, помимо истекающих светом фонарей, белоснежного, покрытого мелкими ссадинами катка, черного беззвездного неба, летящего на них снега и ее зеленых глаз, в этом мире более ничего не существует. И глаза Надежды казались ему единственной, последней живой звездой во всей бескрайней вселенной, что обхватывала со всех сторон ледяной каток.

Она както особо глубоко вздохнула и, задержав воздух на пару секунд, выдохнула. Белый пар в этом, создаваемом ей мире, оказался чемто новым, изысканным, красивым.

Николай поднялся со скамьи, схватил Надю за руку и принялся разбегаться по кругу.

– Успевай, - бросил он ей и крепче сжал ладонь девушки.

Надя, сначала несколько неловко, но затем, войдя в ритм, набирала ту необходимую скорость, что позволяла находиться наравне с Николаем. Он не отпускал, и, когда они мчались по кругу, по дальней границе этого засыпаемого снегом, маленького, уютного и стремящегося мирка, сказал:

– Что ты думаешь об этих людях?

Надя пригляделась. Люди, катавшиеся вокруг, были веселы, они смеялись, даже когда падали. Пара огибала упавшие тела и ускорялась вновь. В крутящемся снеге и на большой скорости невозможно было разглядеть ни одного лица. А их было множество, все лучились счастьем и весельем.

– Я не могу их рассмотреть, - сказала Надя, - но, в целом, они мне нравятся.

– А завтра сможешь ли ты узнать их, если, скажем, они зайдут к тебе в библиотеку?

Надя рассмеялась.

– Конечно, нет! Я же, говорю, даже рассмотреть не могу!

– Вот, - сказал Николай.
– Все вокруг развивается со стремительной скоростью, и это вызывает восторг! Однако я не могу объяснить, что, как и почему. Кажется, мне не хватает словарного запаса, чтобы определить, где и что сейчас наш мир.

Но ведь эмоции зашкаливают?!

В этот момент полозок конька Николая столкнулся с полозком летящего на них грузного, громко хохочущего усатого мужчины. Николай, отчаянно вскрикнув, упал. Надя остановилась, подъехала к нему. Присев на колени, она погладила его по съехавшей фуражке.

– Ну как? Нормально?

– Вполне, - кивнул Николай.

– Собрал впечатлений о мире, - спросила девушка, ухмыляясь.
– Ээээх, Кубышкин ты, Кубышкин!

На полу валялся грязный маркер. Николай поднял его, снял колпачок и под широким автобусным окном написал:

"I miss you too".

За окном пронеслась остановка с названием "Пантелеймоновская". Автобус проехал мимо.

С того случая, если ей хотелось перейти на игривую фамильярность или иронично чтото поведать, она называла его Кубышкиным. Он не возражал.

Это было своего рода прозвищем, но прозвищем совсем не обидным, а попросту глупым или даже, в некотором роде, безоценочным. Безоценочным к его естеству, но не к тому, как он выхватывал из реальности образы, приукрашивал их и хоронил в своей голове, надеясь на то, что однажды они взойдут в его первой и, наверняка, единственной киноновелле.

Так что аналогию с полученным от Нади прозвищем он понимал.

Однажды, сидя в парке на скамейке, она спросила:

– Много у тебя было прозвищ?

Николай задумался.

В парке, в центре одной из главных клумб стоял пятиметровый памятник Маяковскому. Статуя держала правую руку в кармане каменных брюк, а левую, с открытой ладонью, отводила чуть назад. Волосы поэта изображались четким пробором посередине головы. Было ясно, что поэт декламирует.

– В школе меня прозвали ТяпкинымЛяпкиным. Потому, что всегда и все мне удавалось лишь тяпляп. Дети за словами далеко не ходят же.

– Что именно тяпляп?

– Да все, - Николай махнул рукой и усмехнулся.

Будучи школьником, Николай имел обыкновение заполнять дневник, как попало. Мальчик открывал его на любой странице и в первую свободную "клеточку дня" вписывал текущий. Не было ничего удивительного, что к середине учебного года листы дневника больше походили на пунктирную линию. Когда же свободные "клеточки дня" найти было все сложнее, мальчик понимал, что еще чутьчуть, и наступит лето.

Учительница русского языка и литературы однажды назвала Колин дневник "дневником постмодерниста". Мальчик не знал, кто такой постмодернист, и почему его дневник напоминает учителю дневник другого человека. Он даже думал на одного мальчика из параллельного класса, с которым никто никогда не общался, что этот мальчик почемуто и есть "постмодернист". То есть Постмодернист. Фамилия такая. С кем не бывает?!

Но примерно через год в руки Николаю попалась одна странная книжка. В ней рассказывалось про некоего Порфирия Петровича, который расследовал всяческие преступления, неожиданно для себя попал в канву искусства, и параллельно писал об этом же детективные романы. Самым удивительным в книге было то, что Порфирий Петрович - не человек, а некий алгоритм.

Мальчик мало что понял из книги, но она его удивила. Он прочитал в конце книги краткую справку про автора и обнаружил, что этот странный автор и есть тот самый "постмодернист", с дневником которого сравнили дневник Коли.

В этот момент подул ветер и принес майского жука. Жук сел Наде на волосы, замер. Николай, заметив его, отметил, что девушке очень идет майский жук на волосах.

– Что такое?
– заволновалась Надежда.

– Ничего. Просто засмотрелся на тебя...
– Николай вздохнул и продолжил: - Еще я постоянно терял ручки, карандаши, всю эту скучную ерунду.

И даже если я не мог найти ни одного пишущего предмета за весь вечер, руки мои все равно покрывались пятнами синей пасты. Я их дома долго отмывал с мылом и порошком. Каждый день.

Девушка засмеялась.

– Ты это выдумываешь, Коля!

– Нет.

Жук, сидевший на голове Надежды, расправил крылья и взлетел. Она, почувствовав некое движение в волосах, провела по ним рукой, но, конечно, ничего не обнаружила.

– А какието еще клички были?

– Клички - это у собак!
– возмутился мужчина.

Девушка выкатила глаза и натужно произнесла, имитируя лай:

– Клички только у собак, гавгав!

При этом она выглядела так нелепо, так неуместно, что Николай рассмеялся.

– Ну, - ответил он, - много прозвищ было. Мы с приятелем както на лето устроились подрабатывать. Работа такая была, не грязная, но и совсем не благодарная...
– Что за работа?

Тогда Николай и один его приятель подрабатывали в военкомате "мальчиками на побегушках". Им приходилось разносить повестки призывникам, и в отдельном листе те расписывались в получении. Сказать, что этих двух ребят не любили - не сказать ничего.

Им угрожали, обещали избить, сжечь квартиры. Работали они в кварталах, соседних к тому, в котором жили. Через пару недель все парни призывного возраста знали их в лицо, и друзья уяснили, что после рабочего дня до конца призывной кампании им из дому лучше не выходить.