Чтение онлайн

Удивительно, что до поры до времени этого не понимали те, кто оказался у штурвала Британии в первой половине 1930-х годов. «Мы не сделали для себя абсолютно никаких выводов и в результате оказались перед лицом очень страшной опасности», – с грустью признавал Черчилль в 1934 году. Выступая в палате общин, он заявил что «настал тот час, когда парламент должен принять, а национальное правительство – обнародовать решение о создании британской авиации, равной по своей мощи французским или немецким ВВС, в зависимости от того, кто из них в этом отношении сильнее»50.

Был ли призыв Черчилля услышан? К его глубокому разочарованию, нет. Спустя три недели после его выступления в парламенте, после того как он обратил внимание на важную роль авиации в повышении обороноспособности страны, правительство Макдональда приняло новый план расходов на развитие ВВС. Общая сумма была уменьшена на один миллион фунтов по сравнению с бюджетом трехлетней давности51.

Черчилль не отчаивался. Он вновь пытался донести о чувстве опасности, не ограничиваясь в своих выступлениях лишь стенами Вестминстера. В ноябре 1934 года ему представилась возможность использовать для распространения своей точки зрения радио. Он напомнил слушателям, что по ту сторону Северного моря живет и процветает нация, «отказавшаяся от всех гражданских свобод ради усиления своей коллективной мощи». Речь идет о «самых высокообразованных, трудолюбивых, умных и дисциплинированных людях в мире, которых с детства приучают к мысли о том, что нет дела более достойного, чем завоевательные походы, и нет участи более благородной, чем смерть на поле боя». И теперь от страны, где проживает этот народ, до Британии «боевые самолеты могут долететь всего за несколько часов»52.

В марте 1935 года режиссер и продюсер Александр Корда (1893–1956) предложил Черчиллю принять участие в создании сценария, посвященного актуальной теме – покорению воздуха. Политик должен был дать свои комментарии, сделать уточнения и подготовить предложения. Наиболее серьезные замечания пришлись на концовку фильма, которая, по мнению Черчилля, была самой слабой частью картины. Он не увидел ни «надежды», ни «морального урока», причем второе сам считал более важным. Человек одержал победу над природой, обрел новые знания и овладел новыми навыками. Но достоин ли он их? – спрашивал Черчилль. Если нет, тогда эти открытия могут привести к «разрушению цивилизации», «лишению всего того, за что человечество боролось на протяжении стольких веков: свободы, верховенства закона и мира». По словам Черчилля, «до тех пор пока мы не станем достойными использовать орудия науки, они угрожают нам уничтожением». Поэтому он советовал Корде в конце фильма показать будущее с его «надеждами и страхами», в котором человечеству придется ответить на главный вопрос: чем является авиация – «благословением или проклятием», готово ли человечество добродетельно распорядиться новым открытием?

Профессор Поль Элкон считает, что в этом вопросе выразились краеугольные убеждения британского политика: история человечества не предопределена; наука несет как пользу, так и разрушение; люди имеют право и возможности для того, чтобы определять свой путь к спасению. В целом советы Черчилля лишний раз показали, что в своем творчестве он всегда оставался моралистом, считая, что каждое произведение должно содержать непременный урок и заставлять задуматься53.

Со сценарием про покорение воздуха в итоге ничего не вышло. Но Черчилль смог использовать наработанный материал в статье «Влияние воздушного транспорта на цивилизацию», которая вышла в мае 1938 года в News of the World. С момента корректировки сценария прошло три года, которые стали не самыми светлыми в истории Европы. Оглядываясь на то, как человечество использует новое открытие, Черчилль смог выделить только два полезных применения воздухоплавания: защиту урожая от поражающих грибов путем распыления с воздуха фунгицидов и тушение лесных пожаров. В остальном он не отличался оптимизмом. Он отказывался признать, что «государства стали лучше управляться, после того как человек научился летать»54.

Предлагая читателям свои полемические рассуждения, Черчилль был в своей тарелке, для него было естественным устанавливать истину через спор. Куда больше возможностей для дискуссии предлагала политика, и здесь нашему герою не было равных. Он старался не упускать момент для выражения своей точки зрения, нередко противоречащей общепринятому мнению и одобренному большинством курсу. Так, когда во время одного из заседаний парламента руководитель внешнеполитического ведомства Джон Саймон упомянул о странах, с которыми Британия «обязана поддерживать военно-воздушный паритет», Черчилль отреагировал незамедлительно: «Вы только вдумайтесь: у нас, оказывается, есть „обязанность поддерживать военно-воздушный паритет“. Но ведь на самом деле никакого паритета нет и в помине! Мы давным-давно отстали от Германии и Франции. И в будущем это отставание с каждым месяцем станет расти». Если по «официальному плану» развития британских

ВВС в ноябре 1935 года должно было быть достигнуто 50 %-ное превосходство над потенциальным противником, то по прогнозам Черчилля, «мощь нашей военной авиации не будет дотягивать и до трети, а может быть, даже и до четверти мощи ВВС Германии»55.

Последующие исследователи высоко оценили эти и аналогичные выступления. Академик В. Г. Трухановский (1914–2000) относил речи Черчилля в палате общин по вопросу развития авиации «к числу наиболее рациональных и удачных»56.

Черчиллю порой даже удавалось сорвать аплодисменты. Об одном из таких выступлений в ноябре 1934 года секретарь, доверенное лицо, любовница и будущая супруга экспремьера Дэвида Ллойд Джорджа (1863–1945) Фрэнсис Стивенсон (1888–1972) записала в своем дневнике: «Когда Уинстон сел после произнесения речи, раздались бурные овации. Меня это несколько удивило, поскольку мне показалось, что он выступал не так хорошо, как обычно. По всей видимости, сама тема выступления была гораздо важнее формы преподнесения. И в этом отношении Уинстон, несомненно, очень порадовал тори»57.

Но такие эпизоды были редки. В основном обращения и призывы британского политика шли вразрез с точкой зрения его коллег и мнением общества. Причем это касалось не только тех, кто прошел войну и знал, какие невыносимые страдания последуют за тревожным звуком набата. Когда на одном из великосветских приемов Черчилль завел разговор о катастрофичных последствиях, к которым может привести текущая внешнеполитическая ситуация, его тут же одернула одна из присутствующих, заметив, что завоевания случались и ранее, в том числе и с участием Британии. Политик не стушевался, возразив, что «все это теперь в невозвратном прошлом». Отныне все усилия должны быть направлены на сохранение мира. Но как его сохранить, когда Германия «вооружается стремительными темпами», Англия «забылась в пацифистском сне», Франция «погрязла в коррупции и раздорах», а США дистанцировались за океаном и сохраняют «равнодушие»? «Мадам, разве вы не дрожите от страха за ваших детей?»58

Про мадам сказать сложно, но сами дети, похоже, от страха не дрожали. В феврале 1933 года Оксфордский союз провел голосование по следующей резолюции: «Ни при каких обстоятельствах мы не станем сражаться за короля и нашу страну». Результаты голосования потрясли достопочтенное британское общество: 275 студентов поддержали непатриотичный лозунг и только 153 подтвердили свою готовность защищать родину.

«Я шокирован решением Оксфордского союза», – сказал Черчилль историку Кейту Фейлингу (1884–1977)59. По его мнению, подобный опрос и тем более его результат являются «тревожным и отвратительным симптомом»60. Незамеченным это не прошло. За рубежом, в первую очередь в Германии, Италии и Японии, сделали долгоиграющие выводы о «декадентстве и дегенерации» британского населения61. Тот же Бенито Муссолини (1883–1945) в беседе со своим зятем, министром иностранных дел Галеаццо Чиано (1903–1944), заявил: «Эти британцы сделаны из другого материала, чем Фрэнсис Дрейк и другие великолепные искатели приключений, которые и создали империю. Сейчас пред нами лишь утомленные потомки многих поколений богачей»62.

В марте 1933 года сын Черчилля Рандольф (1911–1968) решил снять пятно позора с Союза и провести повторное голосование. Результат оказался еще более шокирующим: всего 138 голосов поддержали его инициативу, в то время как 750 студентов проголосовали «против»63. Аналогичные результаты были получены в Кембридже, где в соотношении 213 против 138 было принято решение о «бескомпромиссном» пацифизме64.

У Черчилля вообще складывались напряженные отношения с молодежью, что не могло не внушать ему опасения за будущее страны. В феврале 1934 года он был приглашен молодыми сторонниками тори для выступления перед студентами Оксфорда. Выступление прошло без эксцессов. Скандал разразился, когда студенты начали задавать вопросы. Один из присутствующих, еврей немецкого происхождения Адольф Фредерик Карл Шлепегрелль (1912-?), коснулся положения Версальского мирного договора, согласно которому предусматривалось проведение в 1935 году плебисцита по вопросу присоединения территории Саарского бассейна к Германии. Начиная с 1920 года указанная территория сроком на пятнадцать лет была оккупирована англофранцузскими войсками и находилась под управлением Лиги Наций. По мнению Шлепегрелля, французам следовало еще до проведения плебисцита вывести оттуда свои войска. Черчилль решительно возразил ему, напомнив, что Германия «развязала войну», которая «превратила весь мир в руины». Студент не растерялся и быстро парировал: «Неужели мистер Черчилль верит, что немцы, мужчины и женщины, проживающие в Германии сегодня, несут ответственность за войну? Пусть он ответит „да“ или „нет“». Черчилль бросил на парня свой знаменитый бульдожий взгляд и категорично ответил: «Да». «После подобного обвинения в адрес моей страны я больше не могу здесь оставаться», – произнес Шлепегрелль и под восторженные аплодисменты покинул зал65.

Эта история примечательна в двух отношениях. Во-первых, в январе 1935 года плебисцит в Сааре все-таки будет проведен. За воссоединение с Германией выскажутся почти 91 % респондентов. Во-вторых, Шлепегрелль вернется в Германию, однако, учитывая его происхождение, достойного места в Третьем рейхе ему не найдется. Он успеет уехать в Англию, где в годы войны будет служить в разведке.

Подобные случаи открытого проявления недовольства взглядами Черчилля были не единичны. На протяжении почти трех десятилетий карьеры государственного деятеля потомок известного рода многими воспринимался как потенциальный премьер-министр. В нем видели человека пусть и сложного нрава, непредсказуемых поступков, но обладающего большим потенциалом. Но в 1930-е годы мнение о нем постепенно стало меняться. Сначала непопулярная позиция по индийскому вопросу, затем – не пользующиеся поддержкой предостережения в отношении Германии и призывы к активному перевооружению.