Чтение онлайн

В своих международных статьях того времени Черчилль был более осторожен. В частности, в одном из октябрьских номеров Collier's за 1937 год, описывая особенности управления Макдональда и Болдуина, он туманно заметил, что их нельзя считать «успешными администраторами»79. После окончания Второй мировой войны, вспоминая о предшествующем ей десятилетии, наш герой охарактеризует правительство Макдональда – Болдуина прилагательным «робкое»80.

Упоминая Макдональда, Черчилль неслучайно добавляет рядом имя лидера консерваторов Стэнли Болдуина. Да, в период с 1929 по 1935 год Болдуин не являлся официально главой правительства, но его влияние, а также обеспеченное на выборах 1931 года большинство в парламенте позволяли Черчиллю говорить о нем как об одном из самых сильных государственных деятелей Великобритании со времен Роберта Уолпола (1679–1745)81. Чего нельзя отнять у Болдуина, так это его способности первоклассного имиджмейкера. Так же как и Черчилль, он умел использовать слова. Только не для потрясения общественности, а для доказательства собственной правоты и добропорядочности. Он умело вставлял правильные обороты, например – «я говорю с вами как человек с человеком», которые помогали завоевывать расположение политических коллег и тысяч простых британцев82. Черчилль прекрасно понимал искусственность этих приемов. И порой не мог сдержать себя, выражая недовольство публично. Правда, делая это в присущей ему острословной манере. Когда во время одного из выступлений Болдуина он увидел пожилого, страдающего глухотой парламентария, который слушал речь лидера тори через рупор, он тут же обронил: «И почему этот старый идиот не пользуется своим природным преимуществом»83.

Если говорить о том, какие отношения сложились между Черчиллем и Болдуином, то здесь необходимо учитывать сразу несколько факторов. Во-первых, их различия в подходе к решению государственных проблем. Болдуин уступал своему коллеге и в воображении, и в интеллекте, но умел лучше управлять эмоциями, а достижения результата чаще добивался точным расчетом и холодным исполнением, чем неудержимой пробивной силой, сметающей все на своем пути энергией и способным увлечь и отвлечь красноречием.

Болдуин прекрасно осознавал свои различия с Черчиллем. Именно ему принадлежит одно из самых известных высказываний о коллеге, обращенное в мае 1936 года к Томасу Джонсу (1870–1955): «Когда Уинстон родился, к его колыбели слетелось множество фей, которые наградили его различными талантами: воображением, красноречием, усердием и другими способностями. И в этот момент подлетела еще одна фея, которая сказала: „Ни один человек не может иметь столько талантов“. Сказав это, она собрала все таланты вместе и так их перемешала, что их обладатель лишился здравого смысла и мудрости. Именно поэтому мы с таким восхищением слушаем Уинстона в палате общин, но при этом никогда не следуем его советам»84. Похоже на высказывание о малолетнем Людовике XV (1710–1774): «Налицо все таланты, кроме одного – умения ими пользоваться»85.

Второй фактор, повлиявший на отношение двух британских политиков, состоял в том, что, несмотря на все свое явное (а где-то и негласное) влияние, «Честный Стэн» мало интересовался внешней политикой. Его рекомендации Министерству иностранных дел сводились к двум взаимодополняющим императивам: «держите нас подальше от войны» и «обеспечьте мир любой ценой»86. Последнее также не добавляло ему уважения со стороны Черчилля.

Если говорить о том, как Черчилль оценивал своего коллегу, то на этот счет сохранилось множество высказываний. Вначале он был сдержан. Как-никак, именно Болдуин вернул его во власть в 1924 году, предложив второй по значимости пост в правительстве. Такое не забывается. Но благодарность не помешала Черчиллю вступить в бой с бывшим благодетелем сначала по вопросу независимости Индии, а затем – сдерживания нацистской Германии и активного перевооружения в собственной стране. После Второй мировой войны он оставит следующий портрет своего современника, в котором прослеживается как его отношение к экспремьеру, так и признание различий в их стилях управления: «Стэнли Болдуин был рассудительным человеком, обладал широким кругозором, но неспособен был охватить организационные детали работы. Он был очень далек от вопросов внешней политики и военных дел. Он мало знал Европу, а то, что знал о ней, ему не нравилось. Болдуин отлично разбирался в вопросах партийной политики в Англии и олицетворял собой, в широком смысле слова, и ту силу, и те слабости, которые присущи нашему островному народу. Как лидер Консервативной партии он пять раз вел борьбу на всеобщих выборах и трижды вышел победителем. У него была необычайная способность выжидать развития событий и сохранять невозмутимость перед лицом враждебной критики. Он обладал исключительной способностью заставлять время работать на себя и вовремя пользоваться подходящей возможностью»87.

Этот фрагмент войдет в мемуары Черчилля и станет официальным постаприорным выражением его взглядов. Если же говорить не о выхолощенных и оставленных для истории цитатах, а о высказываниях, которые относятся к 1930-м годам, то обращает на себя следующая официальная реплика Черчилля, приходящаяся на ноябрь 1936 года: «Так случилось, что в наших с Болдуином деловых отношениях имели место и взлеты, и падения, причем падения, пожалуй, случались чаще, но, несмотря ни на что, мы всегда сохраняли личную дружбу, которая, во всяком случае для меня, представляла несомненную ценность»88. Эти слова были произнесены в палате общин. В частных беседах политик назвал Болдуина «лукавым, терпеливым, удивительно ленивым, а также бесплодным и неэффективным руководителем»89.

Во всех этих высказываниях Черчилля – как публичных, так и нет – содержится скрытое недовольство, которое вряд ли может быть объяснено лишь тем, что два государственных деятеля по-разному смотрели на некоторые вопросы и по-разному решали стоящие перед ними проблемы. Черчилль написал множество эссе о выдающихся личностях. Не все его герои были похожи на автора, но тем не менее это не помешало ему оставить о них уважительные отзывы. А в отношении экс-премьера Черчилль позволял себе даже (особенно в дальнейшем) довольно резкие заявления. Например, когда в августе 1947 года Болдуин отмечал свое восьмидесятилетие и к Черчиллю обратились с предложением поздравить бывшего коллегу, он не просто ответил отказом, а сделал весьма хлесткое замечание: «Я не желаю Стэнли Болдуину зла, но было бы лучше, если бы он никогда не появлялся на свет»90.

Чем объяснялось столь устойчивое неприятие личности человека, который в 1924 году вырвал Черчилля из засасывающей бездны отставки и дал ему второй шанс как в Консервативной партии, так и в правительстве? Ответ на этот вопрос состоит в той ответственности, которую Черчилль возлагал на лидера партии. Еще в 1936 году он сказал, что Болдуин «находится у власти уже достаточно давно и потому именно на него неизбежно ложится ответственность за все, что было и не было сделано, а также за принятие решений по поводу того, что нужно и чего не нужно делать сейчас»91. Черчилль считал, что именно Болдуин, стоявший на капитанском мостике с небольшими перерывами с 1923 по 1937 год, ответственен за ослабление Британии перед Второй мировой войной [2] . Даже Невилл Чемберлен (1869–1940), позволивший Гитлеру захватить Австрию и Чехословакию, представал менее одиозной фигурой, чем его предшественник. В марте 1938 года Черчилль скажет Гарольду Николсону (1886–1968), что еще ни один человек не наследовал более жуткого положения дел, чем Невилл Чемберлен, и вся вина за это лежит на Болдуине93.

Возможно, все дело было в разных подходах? «В то время как я люблю влиять на людей и заставлять их делать то, что желаю я, Болдуину, наоборот, нравится делать то, чего хотят другие», – размышлял Черчилль94. Если и так, то это лишний раз доказывает несовершенство политических институтов, когда стратегические решения, определяющие будущее страны, зависят не от объективного анализа и взвешенных рассуждений, а являются заложниками ограничений, слабостей и упущений отдельных личностей, оказавшихся в конкретный момент у штурвала государственного корабля.

Оставим на время общие проблемы британской обороноспособности и постараемся рассмотреть, какие конкретные шаги для стабилизации внешнеполитической ситуации предлагал Уинстон Черчилль в середине 1930-х годов.

Двенадцатого июня 1936 года Evening Standard вышла с его статьей «Как остановить войну?». Статья начиналась высказыванием о том, что вопрос, вынесенный в заголовок, является «самым главным вопросом, который должен занимать умы человечества». «По сравнению с ним все другие человеческие интересы второстепенны, а другие темы – незначительны». Посыл настолько очевидный, что может сойти за трюизм. Но Черчилль специально выбрал эту линию. Дальше читателей ждет крутой поворот и встреча с парадоксом: в то время как «почти все желают предотвратить войну или избежать ее», она «тем не менее безжалостно приближается». Черчилль называет мир «редким зрелищем» и обращается к своему излюбленному приему – оценке современного положения дел из будущего. «Наверняка это станет величайшей загадкой для грядущих поколений, которые наткнутся на нее среди документов и, возможно, руин нашей эпохи», – заявляет он. Историков будущего будет мучить вопрос: «Как же такое могло случиться?» И в отличие от большинства подобных вопросов этот, по мнению Черчилля, не останется безответным. «У них не было плана», – скажут потомки.

Прекрасный пример риторического мастерства, когда идея автора не топорно навязывается, а путем искусного представления убедительных фактов, шокирующих вопросов и очевидных ответов ненавязчиво, но четко ставится перед читателем. Дальше – больше. В отличие от своих коллег, которые «продолжали глазеть на приближающуюся опасность и бездумно тараторить, пока она их не поглотила», у Черчилля план был95. Он предлагал укрепить Лигу Наций. «В течение некоторого времени вообще оставалось непонятным, существует эта организация на самом деле или нет? – говорит Черчилль в октябре 1935 года. – Многие утратили веру в Лигу Наций». Но сам политик считал, что «Лига Наций жива». «Она продолжает работать! Она борется за свою жизнь! И в то же самое время она борется за жизнь каждого из нас»96. «Я всей душой» за эту международную организацию, признается политик в марте 1936 года, указав на «важность обеспечения максимальной жизнеспособности ее организационной структуры»97. В одной из своих статей в Evening Standard, опубликованной в апреле 1936 года, он призывал «государства и народы, которые страшатся Германии» донести «свою встревоженность» до Лиги Наций. «Пусть наиболее сильные возьмут на себя инициативу и поведут за собой остальных. Пусть не будет ни отстающих, ни сомневающихся»98. «Если Лига Наций не справилась и сломалась, мы должны восстановить ее», – заявил он в мае 1938 года99.

Лига Наций продемонстрировала свою недееспособность в урегулировании конфликтов, в защите своих членов и в сохранении мира еще в 1931 году, когда в сентябре Квантунская армия вторглась в Маньчжурию и за пять месяцев оккупировала территорию, сравнимую с площадью Франции. Специально сформированная комиссия разбирала этот эпизод семнадцать месяцев, но так и не решилась наказать Японию. Страна восходящего солнца, в свою очередь, почувствовав слабость международного арбитра, захватит в феврале – марте 1933 года китайскую провинцию Жэхэ и выйдет из состава Лиги Наций. Еще через два года Япония безнаказанно вторгнется в Чахар и Хэбэй, а в 1937 году начнет полномасштабные боевые действия с активным применением отравляющих веществ.

Почему, несмотря на беспомощность Лиги, Черчилль так настойчиво продолжал ее поддерживать? Во-первых, приверженность Уставу Лиги Наций составляла основу конструктивной составляющей его политики. Не являясь по своей природе нигилистом, он отлично понимал, что нельзя критиковать решения, методы и взгляды правительства, не предлагая что-то взамен. Пусть его вариант был не самым лучшим, но он давал ему опору и позволял продолжать борьбу. Кроме того, Черчилль не видел альтернативы. Даже после начала Второй мировой войны он сохранит высокое мнение об этой международной организации, объясняя причину ее провала тем, что Лигу «сначала бросили, а затем предали»100. Причем первыми отличились США, которые, хотя и являлись инициаторами создания Лиги, так и не вошли в ее состав, нанеся ей тем самым «смертельный удар»101.