Чтение онлайн

Но Черчилль был неисправим; война, как и революция, это вам не званый обед; по его мнению, она велась с недостаточными энергией и энтузиазмом. Однако стратегические потрясения, предсказуемое поражение Германии, вторжение Красной армии в Центральную Европу, проект создания Организации Объединенных Наций и подвисший польский вопрос потребовали новой англо-американо-советской встречи на высшем уровне. Рузвельт не хотел проводить ее в Лондоне, Сталин не желал покидать пределы СССР, так что в итоге договорились встретиться в Крыму. Этой встрече предшествовало совещание начальников штабов на Мальте. Для неутомимого семидесятилетнего премьера это была уже двенадцатая поездка за пятнадцать месяцев: Тегеран, Каир, Тунис, Марракеш, Неаполь, Квебек, Москва, Париж, Мальта, Афины, Реймс, а теперь еще и Ялта.

Самая удивительная конференция за все время войны пройдет в роскошной летней резиденции царей, заброшенной их преемниками, разоренной немцами и наспех приведенной в порядок по случаю приезда дорогих гостей. Президент Рузвельт, только что переизбранный на четвертый срок, прибыл со вполне конкретной целью: он хотел убедить Сталина вступить в войну с Японией, поддержать его проект Организации Объединенных Наций и даже присоединиться к своего рода коалиции «прогрессивных» государств против старых колониальных держав! «Сталин, – заявил он своему окружению, – будет работать со мной ради мира и демократии». Увы! «Дядя Джо» под маской добродушия отметал добрые чувства как пустую абстракцию и преследовал свои цели: пересмотр границ, репарации, разоружение и разделение Германии, неограниченное распространение советского влияния в Центральной Европе и на Дальнем Востоке… Для этого у него было два козырных туза – неудержимое продвижение Красной армии и удивительное доверие его американского собеседника.

Стремясь отстоять британские интересы и будущее Европы, Черчилль, зажатый в тиски между двумя союзными державами, попытался ограничить уступки одного и аппетиты второго. Хотя он оставался наивно-сентиментальным в отношении советского диктатора («Я не верю, что Сталин не будет дружествен к нам»), премьер-министр был хорошо защищен броней твердых убеждений и поддержкой профессионалов из Министерства иностранных дел, что объясняет его напористость на последовавших переговорах: по польскому вопросу он по-прежнему отказывался признать коммунистическое Люблинское правительство законной властью Польши, соглашаясь при этом провести советско-польскую границу по «линии Керзона»; в отношении Германии, чье разделение на оккупационные зоны было подтверждено, подчеркивал, что забота о снабжении продуктами питания населения побежденных стран должна преобладать над сбором репараций в пользу победителей; в части всего комплекса освобожденных стран Центральной Европы и Балкан настаивал на проведении свободных и демократических выборов; наконец, для Франции не только требовал выделить оккупационную зону в Германии, но и предоставить ей место в союзнической контрольной комиссии, что отражало нечто большее, чем его франкофильские симпатии: американцы объявили, что выведут свои войска из Европы в течение двух лет после окончания войны, и Иден дал ясно понять премьер-министру, что не хотел бы «в одиночку делить клетку с советским медведем» в послевоенной Европе.

В целом британская делегация была удовлетворена результатами, главным образом потому, что от американского президента ожидали худшего; действительно, Рузвельт объявил Сталину, что его не интересуют ни польский вопрос, ни границы в Центральной Европе, что он не намерен уступать Франции оккупационную зону в Германии и еще меньше – место в контрольной комиссии, что Гонконг должен быть возвращен Китаю, а некоторые другие стратегические пункты, такие как Дакар или Сингапур, перейдут под контроль Объединенных Наций; даже доверительно шепнул Сталину, что «британцы забавные люди, они хотят выигрывать за всеми столами». Наконец, он в личной беседе с диктатором тет-а-тет договорился о вступлении СССР в войну с Японией и о территориях, которые получит взамен, так что Черчиллю пришлось смиренно подписать уже заключенный договор! У британцев была и другая причина для беспокойства: у президента случались продолжительные периоды прострации, когда он смотрел вдаль с приоткрытым ртом; было также очевидно, что он не рассматривал ни одного документа, которые для него готовил Государственный департамент, и что он «не казался действительно заинтересованным в ходе войны».

В таких условиях Черчилль и его окружение могли только радоваться, что добились возвращения Франции в европейское и мировое сообщество и получили от Сталина ряд уступок: не принимать никаких решений о разделении Германии, включить в Люблинское правительство поляков-некоммунистов, отложить проведение западных границ Польши до будущей мирной конференции, провести свободные и демократические выборы во всех странах Центральной Европы, оккупированных Красной армией. Они добились от него даже негласного обязательства о невмешательстве в дела Греции. Естественно, здание покоилось на обещаниях Иосифа Сталина, который держал на руках в Восточной Европе все козырные карты. Черчилль, чье самовнушение решительно не знало границ, заявил британскому кабинету по возвращении из Крыма, что он «уверен, что Сталин был искренен», и палате общин, что «маршал Сталин и советские руководители желают жить в дружбе и почетном равенстве с западными демократиями. Я верю, что они сдержат слово». Вернувшись из Мюнхена, Чемберлен примерно в таких же выражениях говорил о Гитлере, но надежда – прекрасное чувство, и на этот раз реакция почтенных депутатов снова была самой оптимистичной: они ратифицировали Ялтинские соглашения тремястами девяносто шестью голосами против двадцати пяти. По окончании голосования, отметит депутат Гарольд Николсон, «Уинстон был без ума от радости и вел себя как школьник».

Он вел себя так уже не в первый раз и не в последний. Но одни школьники опаснее других: двумя неделями ранее в результате массированной бомбардировки Дрездена погибли сто пятьдесят тысяч человек. Черчилль разделял ответственность за эту операцию, необходимость которой вызывала сомнения. Можно, конечно, напомнить, что начальники штабов настаивали семь месяцев назад на бомбардировках немецких городов (до того нетронутых), чтобы сломить волю врага к сопротивлению; что Дрезден был крупным транспортным узлом, через который перебрасывались немецкие подкрепления на Восточный фронт; что во время Ялтинской конференции и крупного советского наступления в Восточной Пруссии требовалось показать Сталину, что западные союзники ведут войну со всей твердостью. Все верно, но разрушение города искусств, переполненного беженцами, выглядит от этого не меньшим варварством. Несомненно, правда в том, что после пятидесяти пяти месяцев бомбардировок английских городов и шестидесяти семи месяцев ежедневного напряжения, пугающей неизвестности, тяжелейшей ответственности и бесконечных потерь даже самые человечные руководители могли быть охвачены той разрушительной яростью, что викинги называли «берсерком», а малайцы – «амоком». Сложно судить их, сидя в тихой комнате спустя более полувека после последнего выстрела той войны; история, ярко освещая дороги прошлого, отбрасывает лишь слабый отсвет на страсти бурных дней [224] .

В любом случае, на тот момент человека, доверявшего слову Сталина, ждало скорое разочарование; в Болгарии, Румынии и Венгрии, на территории, оккупированной Красной армией, опустился железный занавес; в Польше иностранные наблюдатели были высланы или оттеснены к границам, обещания расширить Люблинское правительство оказалось сплошным обманом, некоммунисты исчезали загадочным образом, свободные выборы были отложены на после дождичка в четверг; в Югославии Тито, став хозяином страны, сбросил маску и установил ужасающий режим террора. «Здесь, – напишет в Лондон вице-премьер Милан Грол до своей отставки, – это уже не государство, это бойня»; донесения из Германии об эксцессах Советской армии и НКВД в отношении населения превзошли самые худшие опасения. Возмущенный коварством Сталина и напуганный перспективой объяснять депутатам, что он был обманут и потому сам обманул их, Черчилль написал Рузвельту 13 марта: «Я считаю своим долгом объяснить, что мы оказались перед лицом огромного провала, полного краха всего, что было оговорено в Ялте». Обеспокоенный уклончивыми и туманными ответами президента, он даже посчитал нужным написать новое письмо спустя четыре дня, в котором уточнял: «Наша дружба – скала, на которой я строю здание будущего мира», к чему скромно добавил: «которое будет обеспечено, пока я остаюсь одним из строителей».

Все это время он не мог устоять перед притягательностью боев. Черчилль отправился в Германию, где союзнические войска смогли в конце февраля прорвать линию обороны немцев западнее Рейна; меньше чем через неделю премьер-министра могли видеть на полях сражений от Маастрихта до Ахена и на брошенных дотах «линии Зигфрида». Еще осенью 1939 г. всем солдатам Его Величества обещали, что они будут там сушить свое белье; Черчилль и офицеры свиты сделают даже лучше: забравшись на одно из укреплений грозной линии, они облегчатся с громадным удовлетворением. 24 марта премьер-министр и его свита вернутся в Германию, перебравшись через Рейн вслед за американскими войсками на второй день после захвата моста в Везеле. Но сам город и другой берег были еще заняты врагом, вокруг моста стали рваться снаряды, и Черчилль оказался под огнем. Потребовались весь авторитет и такт американского генерала Симпсона, командующего этим сектором, чтобы убедить отступить старого воина, которого неудержимо привлекал запах пороха. Вернувшись в Лондон, Черчилль и его штаб узнали, что генерал Эйзенхауэр решил остановить продвижение своих войск, когда они выйдут к Эльбе, и дожидаться вдоль течения реки приближения советских войск. Таким образом, Берлин был оставлен Красной армии, тогда как американский авангард повернул на юг в направлении Лейпцига и Дрездена. Что еще хуже, Эйзенхауэр не посчитал нужным уведомить британцев о своем решении, тогда как еще 28 марта он доложил о нем Сталину, который с удовлетворением ответил, что «такое предложение полностью совпадает с планами советского Верховного командования» и что, в любом случае, «Берлин утратил то стратегическое значение, которое он имел прежде».

В Лондоне были сражены известием; с Алжира до Арденн генерал Эйзенхауэр совершил много крупных ошибок, но эта превзошла остальные: со всех точек зрения – стратегической, политической, дипломатической, психологической и просто человеческой, все призывало ворваться в Берлин первыми и встретить советские армии как можно дальше к востоку; тот факт, что Эйзенхауэр даже не потрудился информировать Лондон о своих новых планах, тогда как треть его войск составляли британские и канадские солдаты, самым красноречивым образом свидетельствовал о катастрофическом падении влияния и престижа Уинстона Черчилля внутри союзнической коалиции. Премьер-министр отправил в Вашингтон кучу телеграмм и использовал все возможности эпистолярного жанра, дипломатии и лести, чтобы убедить президента вмешаться, особенно учитывая поведение советских войск в занятых ими районах. «С Рузвельтом, – сказал Черчилль генералу де Голлю четыре месяца назад, – я буду действовать предложениями, чтобы направлять ход событий в нужное русло». Это уже долгое время перестало быть эффективным; теперь премьер-министр мог убеждать, уговаривать, умолять… все было напрасно. Значение столицы рейха и опасность советской угрозы оказались непонятны Франклину Рузвельту, который ответил ему 11 апреля с некоторой беспечностью: «Я склонен минимизировать, насколько это возможно, весь комплекс советских проблем, поскольку эти проблемы имеют тенденцию возникать ежедневно в той или иной форме, и большая часть из них в конечном итоге решается сама собой». Это было не самое мудрое послание президента, но оно стало последним. 12 апреля Франклин Делано Рузвельт скончался в Уорм-Спрингс в Джорджии от кровоизлияния в мозг. Узнав об этом на следующее утро, Черчилль был в слезах: «Я только что потерял большого друга», – прошептал он своему телохранителю. Действительно, на протяжении пяти лет в богатом воображении Уинстона Черчилля политически полезные связи превратились в глубокую бескорыстную дружбу между двумя равными партнерами в самых лучших взаимных интересах их народов. То, что Франклин Рузвельт считал ее временным эфемерным союзом с ископаемым империалистом, которому на смену должен был прийти прочный альянс между двумя «прогрессивными и антиколониальными» великими державами, крайне редко приходило в голову Уинстону Черчиллю и не слишком сильно противоречило его чувствам и интересам Британской империи, чтобы он мог сделать выводы.

В день смерти Рузвельта американские войска вышли к Эльбе, Берлин был в ста километрах, но в соответствии с приказами генерала Эйзенхауэра союзники не переходили реку еще тринадцать дней, дав Советской армии необходимое время для окружения столицы рейха. 18 апреля последние немецкие защитники Рура сдались англо-американцам; ежедневно поступали донесения об освобождении новых городов и захвате в плен дивизий и даже армий; в Италии широкомасштабное наступление, начатое южнее Болоньи, достигло к 23 апреля берегов реки По, где два десятка британских, американских, французских, польских, южноафриканских, бразильских и итальянских дивизий опрокинули двадцать семь немецких и итало-фашистских дивизий, начавших беспорядочное отступление, подвергаясь авиаударам союзников и нападениям партизан; 25 апреля Муссолини, пытавшегося сбежать в Швейцарию, схватили и на следующий день казнили партизаны-коммунисты [225] . В осажденном Берлине, где окопался фюрер с последними приближенными, советские войска неумолимо сжимали кольцо окружения, тогда как на Эльбе у Торгау американские войска встретились с частями Красной армии; конец был уже близок.

У Черчилля не было ни времени, ни желания радоваться; вместе с новостями о победах над гитлеровцами он получал все более подробные донесения о бесчинствах в Румынии, Болгарии, Югославии, Германии и в особенности в Польше, где без вести пропала делегация из шестнадцати представителей Армии Крайовой и политических партий, отправившаяся на переговоры с советскими властями: коммунисты уже были хозяевами положения не только в Варшаве, но и по всей стране, и польское демократическое правительство, обещанное в Ялте, оказалось фикцией. Возмущенному Черчиллю Сталин цинично ответил, что греческое или бельгийское правительства не более представительны и что интересах безопасности СССР необходимо, чтобы он был окружен дружественными народами.