Чтение онлайн

Сказано – сделано: едва вернувшись в Лондон, этот молодой человек семидесяти лет, обладавший дьявольской энергией, решает лететь в Москву! Вечером 9 октября после тридцати шести часов полета он приземлился там с сильной температурой и сразу отправился в Кремль на ночное совещание со Сталиным. Переговоры будут долгими и напряженными, но Черчилль был убежден, что джентльмены всегда могут договориться между собой. Русские намерены установить контроль над Румынией и Болгарией, для чего у них имеются все средства, благо их войска уже заняли эти территории? Отлично, он, Черчилль, готов согласиться на это, тем более что взамен Сталин признает включение в английскую сферу влияния Греции, где после ухода немцев только что высадились британские войска. В том, что касается Польши, Черчилль продемонстрирует свою добрую волю, оказав давление на премьер-министра польского правительства в изгнании, чтобы он согласился войти в коалиционное правительство с Люблинским комитетом и признал линию Керзона польско-советской границей; в Югославии Черчилль согласится на равный раздел влияния между СССР и Великобританией. Все это британский премьер-министр свел в наспех составленный план «процентного распределения влияния», который советский диктатор подмахнет не моргнув глазом: «Румыния: 90 % России, 10 % всем остальным; Греция: 90 % Великобритании (и США), 10 % России; Югославия: 50/50 %; Венгрия: 50/50 %; Болгария: 75 % России, 25 % всем остальным».

Решение, внешне соблазнительное, безусловно циничное, но отдающее некоторым дилетанством: что могли означать 10 % влияния в Румынии и 25 % в Болгарии, когда там уже хозяйничали советские войска, а британские даже не имели туда доступа? [217] И что собой представляли 50 % в Югославии, когда коммунист Тито, неблагодарный протеже британского премьера, намеревался захватить в ней абсолютную власть и для этой цели уже обратился за помощью к Сталину? Что могли ожидать британцы от коалиционного правительства поляков из Люблина и Лондона в Польше, полностью контролируемой Красной армией? Тем не менее Черчилль возвращался из Москвы столь же окрыленным, как некогда Чемберлен – из Мюнхена. «Сталин держит слово», – уверенно заявлял он, и потом, «хорошие отношения со Сталиным важнее линии границ». Но при всей безграничной силе самовнушения хватило двух недель, чтобы Черчилль осознал, что его провели: из Румынии доносили, что советские войска полностью взяли страну под контроль; во всей Болгарии они бросили в тюрьмы британских офицеров, чтобы те не стали свидетелями последних этапов советизации [218] ; в Югославии партизаны Тито, соединившись с советскими дивизиями генерала Ф. И. Толбухина, вошли в Белград 20 октября, чтобы установить коммунистическую власть с обычным в таких ситуациях шлейфом кровавых сведений счетов и массовых казней [219] ; в Греции коммунисты в любой момент были готовы начать вооруженное восстание в столице…

В конце октября явно измотанный Черчилль не знал, что ему делать: идти ли снова на поклон к Рузвельту, прося управы на Сталина, или обещать новые уступки Сталину, чтобы спасти хоть что-нибудь от надвигавшегося бедствия. Антикоммунистический фронт в Восточной Европе или сделка с дьяволом? «Он не мог решиться, – заметил сэр Чарлз Уилсон, – и порой оба политика перемежались в его сознании с быстротой, вносящей путаницу». В самом деле, ужасная дилемма. До этого у Черчилля была одна политика – победить Гитлера в тесном сотрудничестве с США и другими народами, преследовавшими ту же цель; подобно Клемансо, он ограничивался ведением войны, что существенно упрощало ему жизнь. Но теперь, когда до победы оставалось рукой подать, все невероятно осложнилось: что скажут народ, парламент, король и История, если получится так, что Уинстон Черчилль спас Европу от нацистских варваров лишь для того, чтобы отдать ее палачам Катыни и Варшавы [220] ?

Именно этот вопрос встал тогда перед Министерством иностранных дел. Иден, смотря в будущее, не разделял взглядов премьер-министра, которые он считал слишком зашоренными событиями настоящего. Черчиллевская концепция нерушимого политического, экономического, дипломатического и душевного союза двух великих англоязычных наций, призванного гарантировать мир и процветание после войны, казалась ему слишком наивной и простецкой; события последних двух лет показали ему, что американцы под прикрытием идеалистских обещаний преследуют на деле ультраэгоистичную политику, которая может вовсе не совпадать с британскими интересами. К тому же Рузвельт дал понять, что утратит интерес к Европе, как только мир будет восстановлен; и кто тогда поможет Великобритании не допустить возрождения германского милитаризма и умерить аппетиты кремлевского людоеда? Таким оплотом мог стать только старый союзник Англии на континенте, тот, что так хорошо сражался в 1914 г. и так быстро сдался в 1940 г., – Франция, чье освобождение еще не завершилось, но где уже твердо установилась власть генерала де Голля.

Убедить генерала пригласить Черчилля на торжества 11 ноября [221] и уговорить Черчилля не отказываться от приглашения оказалось делом не из легких: и в улыбке вежливости два соратника по 1940 г. норовили показать друг другу зубы. Но по обе стороны Ла-Манша Иден, Дафф Купер, Мортон, МакМиллан, Дежан, Массильи и Бидо последовательно разрушат все препятствия. И вот 11 ноября 1944 г. можно было увидеть Черчилля, рядом с де Голлем спускавшегося от Триумфальной арки в открытой машине по Елисейским Полям под приветственные крики парижан. Дипломаты обеих стран надеялись на примирение двух политических лидеров, учитывая торжественность момента и энтузиазм населения; военные сомневались, что Черчилль вернется живым из своей поездки по восточной части Франции, где он часами следил за проходящими частями, несмотря на метель. Но ни жар угольков былой дружбы, ни холодок грядущей опасности не заставили премьер-министра отступить от намеченной линии: вне союза с американцами спасения нет; чем разделить с де Голлем первое место в Европе, он лучше останется одним из «Большой тройки» мировых лидеров, пусть даже в роли придворного при двух других. Не умея притворяться, он без обиняков выложил все генералу: «У американцев огромные ресурсы. Они никогда не умели ими правильно распорядиться. Я постараюсь наставить их на правильный путь, не забывая, естественно, про интересы моей страны. Я установил с Рузвельтом близкие личные отношения. С ним я буду действовать подсказками, направляя ход событий в нужное русло. Ну а Россия – большой зверь, которого давно не кормили. Сегодня невозможно помешать ему есть, тем более когда он оказался посреди стада жертв. Но надо сделать так, чтобы он не сожрал все. Я постараюсь умерить Сталина. […] Я участвую во всех делах, ни в чем не уступаю, не получив ничего взамен, и получаю определенные дивиденды».

Довольно неблагодарная роль, в чем Черчилль смог убедиться в первых числах декабря, когда коммунисты подняли восстание в Афинах. Черчилль, решительно поддержавший роялистское правительство Георгиоса Папандреу и считавший, что «заплатил России за свободу действий в Греции», даже не удосужился проконсультироваться с британским кабинетом и отдал приказ о немедленной переброске в Афины частей из Италии. Он телеграфировал генералу Скоуби, командовавшему британскими войсками в Греции: «Мы должны удержать Афины и взять их под полный контроль. Лучше сделать это без кровопролития, но если потребуется, то и с кровопролитием». Посол в Афинах Рекс Липер, генерал Александер, Гарольд МакМиллан и Антони Иден, настроенные менее монархически и лучше знавшие чувства греческого народа, полагали более разумным назначить регентский совет под руководством архиепископа Дамаскиноса [222] , который нашел бы политическое решение, устраивающее все партии; Черчилль же не доверял архиепископу, которого подозревал в симпатиях к левым. Но все согласились на принятие военных мер по предотвращению коммунистического переворота.

Вот почему для них стало неожиданным и пренеприятнейшим известием выступление американского государственного секретаря Гарри Гопкинса от 5 декабря, в котором прямо и безоговорочно осуждалась британская интервенция. 10 декабря Черчилль напишет Гопкинсу: «Мне было больно видеть эти проявления наших разногласий». Премьер был разочарован, что, несмотря на его просьбу к президенту, так и не получил какого-либо выражения одобрения. Сколько щелчков стерпел премьер-министр во имя союза англоязычных народов! Но в Греции он отказался уступать: король его друг, Греция не должна выходить из британской сферы интересов, надо хотя бы где-то остановить коммунистическую экспансию… Премьер-министр был так одержим Грецией, что забросил все остальное. Британские войска были осаждены в центре Афин, правительство Папандреу явно не справлялось с ситуацией, и Черчилль не смог усидеть на месте: решительно все приходилось делать самому; дело слишком серьезное, чтобы поручать его военным и дипломатам; лишь один человек, по его мнению, мог навести порядок. Вот почему накануне Рождества 1944 г. Уинстон Черчилль неожиданно для всех сорвался и улетел в Афины!

Это была сумасшедшая поездка: премьер-министр в компании Идена, Липера и Александера на броневике колесил по полуразрушенной столице; он раздавал приказы и распоряжения военным, министрам и дипломатам, утомлял красноречием Папандреу, неожиданно подпал под очарование архиепископа Дамаскиноса, потребовал созвать все партии и фракции, включая коммунистов, и призвал их к переговорам под председательством архиепископа, увернулся от нескольких пуль и уехал счастливым. Бедняга Иден, вынужденный волей-неволей следовать за ним повсюду, вздохнул: «Как бы мне хотелось, чтобы он просто позволил мне заниматься моим делом!» Он слишком многого хотел, но спонтанное вмешательство премьер-министра обеспечило несомненный успех: британские подкрепления изгнали коммунистических боевиков из столицы и установили контроль над всей Аттикой к середине января; коммунисты согласились на прекращение огня, греческий король Георгий II под сильнейшим британским давлением назначил регентом архиепископа Дамаскиноса. Даже Сталин не стал подливать масла в огонь, и Греция избежала участи многих соседних стран.

Вернувшись в Лондон, Черчилль временно оставил дипломатию, чтобы заняться высокой стратегией. Дело в том, что генерал Эйзенхауэр, расположившийся в Реймсе, не имел эффективных средств связи и плохо контролировал свои армии, опасно растянувшиеся по тысячекилометровому фронту, чем и воспользовались немцы, перейдя 16 декабря в контрнаступление в Арденнах силами двадцати восьми дивизий. Этот участок являлся самым слабым звеном в расположении союзников, у которых здесь было всего четыре дивизии, растянутых до предела. Через десять дней немецкие танки, прорвав американскую оборону и выйдя за Сент-Вит и Бастонь, находились всего в двадцати километрах от реки Мёз! Черчилль, который еще в начале наступления звонил Эйзенхауэру, требуя передать командование всеми союзническими войсками севернее немецкого прорыва маршалу Монтгомери, лично отправился на фронт 3 января 1945 г. Посетив Эйзенхауэра в его ставке, он не поскупился ни на советы, ни на обещания своей помощи. Помощь выразилась в телеграмме Сталину с просьбой как можно скорее начать наступление, чтобы отвлечь силы немцев с фронта в Арденнах, тогда как советы окажутся в равной степени стратегическими и политическими: генерал Эйзенхауэр приказал американской 6-й армии оставить Страсбург и двигаться к Арденнам, но для старого франкофила с Даунинг-стрит политически и чисто по-человечески было невозможно допустить, чтобы Страсбург снова оказался в руках врага, и он упросил Эйзенхауэра отменить приказ. Генерал де Голль, прибывший несколько позже в Ставку главнокомандующего с той же просьбой, узнал, что его пожелания были исполнены еще до того, как он успел их сформулировать! К большому удивлению генерала Жуэна, присутствовавшего при разговоре, де Голль посчитал излишним благодарить Черчилля, но снизошел до нескольких почти любезных слов о поездке премьера в Грецию:

«– Oh! Yes, – воскликнул Черчилль с тотчас просветлевшим лицом, – very interesting, it was good sport, indeed! [223]

– Но в вас стреляли? – оборвал его де Голль.

– Да, и что занятнее всего, они стреляли в меня из оружия, которое я же им сам и дал.

– Бывает и такое, – заключил де Голль, и все разошлись».

В тот самый момент войска Монтгомери и Брэдли перешли в контрнаступление, зайдя в тыл противнику, застрявшему у Мёз из-за нехватки горючего и массированных бомбардировок его коммуникаций. 16 января 1945 г. проделанная немцами брешь будет полностью закрыта после соединения британских и американских войск в Уффализ. С этого времени вермахт уже не сможет проводить масштабные контратаки, тем более что на востоке Советская армия перешла в наступление по всему фронту от Восточной Пруссии до южной Польши, а в Италии английские, американские, французские и польские части смогли прорвать «Готскую линию» и продвигались к Болонье. Так с запада, с востока и с юга великий рейх сжимался, как шагреневая кожа, положение немецких войск становилось все более безнадежным.

По возвращении в Лондон 7 января 1945 г. премьер-министр мог бы потратить несколько дней на заслуженный отдых, но тогда это был бы не Уинстон Спенсер Черчилль. В небольшом кабинете на Даунинг-стрит по-прежнему до раннего утра велись прекрасные споры, грозные записки красными чернилами все так же без разбора сыпались на военных и гражданских: не виновны ли медицинские службы в больших потерях войск в Бирме от малярии; какие меры приняты по рассредоточению самолетов на бельгийских аэродромах после последнего немецкого воздушного налета; подайте подробный отчет о продовольственном снабжении освобожденных территорий; не следует ли разрушить мосты через Рейн в тылу у немцев с помощью, например, плавающих мин; сосредоточьте все внимание на исследовательских проектах, которые должны завершиться до конца 1946 г., и приостановите или вообще прекратите все остальные; составьте отчет (на одну страницу максимум) о нехватке картофеля и принятых мерах по исправлению ситуации и прочая, и прочая. Ночные совещания Военного кабинета и комитета начальников штабов тянулись бесконечно, Черчилль зарывался в детали, и его министры с трудом боролись со сном. Даже робкий Эттли в конце концов взбунтовался! А маршал Аланбрук заметил: «Я его очень люблю, но надо признать, что он подвергает наше терпение суровому испытанию». Надо полагать, Антони Иден с ним охотно бы согласился.