Укалегон
Шрифт:
3
С первых дней в новом доме всего более досаждало мне то, что, пользуясь открывшимся пространством, к нам стали чуть ли не ежедневно запросто являться малознакомые и вовсе незнакомые личности. Одни считали излишним представляться, другие вели себя как старые знакомые. И если я возмущался, Клара смотрела на меня с брезгливым недоумением, как на человека, который безнадежно отстал от жизни, не понимает духа времени, ведет себя как жалкая, сытая одиночеством посредственность. Среди гостей попадались забавные типы, надо признать. Но даже те, с кем я был не прочь провести вечер, изводили меня своей необязательностью. Они возникали слишком рано или слишком поздно, когда я был занят, когда клонило ко сну. «Эти проходимцы никогда не приходят вовремя!» — возмущался я, но Клара только пожимала голыми плечами и, напоследок заглянув в овальное зеркало, забивалась в постель, окукливаясь.
Просыпаясь ночью, я надевал халат и шел, переступая через устроившихся в коридоре гостей, в свой кабинет, сверить цитату или вписать в черновик фразу, которая казалась необычайно важной и убедительной. На следующий день написанное уже не казалось таким важным и совсем не убеждало, но предавать огню я не решаюсь даже свои школьные тетради. Перевязанные в стопки, они прозябают на чердаке, вместе с велосипедом, мячом, рыцарскими доспехами и целым ворохом старых платьев Клары, в горошек, в полоску, в клеточку. Так же как я не могу сжечь собственноручно измаранную бумагу, она не решается выкинуть ничего из того, что когда-то носила.
Первым делом Клара сменила в доме все источники света. Раз и навсегда доверившись ее душе, ее телу, я не возражал. Входя втемную залу и нашаривая выключатель, я никогда не знал, какой меня ждет сюрприз над головой: пылающий замок, пламенная шевелюра, летучий голландец с огнями святого Эльма, хоровод факельщиков или взлелеянная разнузданным стеклодувом гроздь амуров, прыскающих желтоватым светом. Я был готов поверить в самую безотрадную чушь, в нелепую и унизительную сцену, лишь бы в ней нашлось место для меня, пусть на вторых ролях, пусть в неприглядном виде, пусть без слов. Помню, что в этой комнате раньше сияла подвешенная на цепях чаша. Что с ней стало? Неужели ее просто выкинули, отправили в утиль? Еще месяц назад в доме ошивался один тип: появлялся рано утром, оставался обедать, уходил, когда все уже спали. Низенький такой, неприметный. Всё обнюхивал, стучал пальчиком по статуям, по вазам, в вещах, сказал, его интересует резонанс, скреб ногтем картины, поглаживал обивку. Однажды я застал его, когда, встав на стул, он перебирал подвески люстры: «Вы только послушайте, да в ней же целая опера. Валькирии! Паяцы! Хованщина!»
Мне не хватает нашей прежней квартиры, ее запахов, звуков, не хватает того, что в ней упиралось. Да, там было тесно, неудобно. Напротив дымила фабрика, в зарешеченных окнах которой в обеденный перерыв мелькали раскосые лица. Слева за стеной играли на трубе, справа бил барабан. Клара пряталась в ванную и гремела тазами. Я делал вид, что не вижу ее и не слышу. Когда мы соединялись, звонил телефон. На тарелке издыхала вареная курица, к которой боялись притронуться. И эти волосы в супе, на обмылке, между страницами Достоевского… Только это и запоминается, прочее благополучно сходит на нет. Клара кричала «С меня хватит!» чаще, чем я приходил с повинной. Случалось, я швырял ее платье на пол и топтал, топтал, проклиная жизнь, а она потом надевала его со словами: «Пусть люди видят, как ты со мной обращаешься!» Ссоры заканчивались быстро, им негде было развернуться. Нас спасали недуги, сны, протечки. Друзья наведывались по очереди, терпеливо выжидая на лестнице, когда освободится место, а если вдруг по недоразумению в квартиру вваливались больше пяти человек, я зашторивал окна и гасил свет, так было проще всем разместиться. Я ловил себя на мысли, что в этой квартире мы, пожалуй, избежим старости, смерти, настолько все в ней было заведено и не нуждалось в стороннем вмешательстве. Я не допускал, что одна и та же вещь может быть той же самой. Роза есть роза, повторял я как сумасшедший. Клара мерила меня взглядом и молчанием. Я упорствовал, искал, как яснее выразиться. И не мог избавиться от назойливой веревки, переползавшей из кухни в шкаф, из шкафа в кровать. Повеситься? Но кто поймет? Кто оценит? Приятно вспомнить о том, что ушло безвозвратно безропотно. Жизнь настаивается. Я мог бы веками лежать неподвижно, глядя на облупившийся потолок, но даже женское терпение сякнет. Преодолев себя, я отправился на поиски дома, который бы напоминал ее идею дома. Нашел. Но добром это не кончится, помяните мое слово, и еще надо сказать спасибо, что та, извиняюсь, халупа, в которую мы триумфально вселились, в первый же день не съела нас с потрохами, поперхнулась…
Впору усомниться не столько в своем здравом рассудке, сколько в его, дома, состоятельности. Если он мстительно распадется на составные части, что нам, здравомыслящим, делать посреди знаков былой вместительности? Впрочем, в нашем нынешнем положении больше иронии, чем страха. Страх, как и все, чем я дорожил, остался на прежней квартире, перешел в чужие руки, живит чужую любовь. Странно, но меня совершенно не занимает, кто ныне попирает наш исхоженный пол, запирает нашу расшатанную дверь. Когда мне пытаются об этом рассказать, а желающих на удивление много, я затыкаю уши. За мной водится слабость сходить на нет. Разохотившись, пожалуй, еще что-нибудь вспомню из прошлой жизни, какую-нибудь непристойность, какой-нибудь сон. Нет, с меня тоже хватит. Сны, фантазии — из иного небытия, а здесь положено прибедняться и только.
Первая ночь в новом доме. Клара читала, я пытался уснуть, перебирая события прошедшего дня и пытаясь выбрать то самое ничтожное, которое и стало бы отмычкой в волшебный мир забвения, когда за дверью послышался крик. Я подумал, что это долгожданный сон, но это был не сон.
«Там кто-то есть», — сказал я, приподымаясь.
«Конечно там кто-то есть, — сказала Клара, опуская книгу. — Не думаешь же ты, что мы в доме одни!»
Опять крик — сдавленный, хриплый. Мне послышались удары, топот ног. Проклятия, стоны. Клара закрывала лицо книгой, но я чувствовал, что и она вся превратилась в слух.
«Я должен пойти посмотреть».
«Не ходи».
«Но это же наш дом!»
Она промолчала.
«Но это же наш дом!» — повторил я с мольбой.
«Наш», — сказала она.
Все затихло. Она положила книгу на стул, погасила лампу и, кажется, вскоре уснула, а я еще долго лежал в темноте с открытыми глазами, прислушиваясь. Ни звука. Только за окном устало моросит дождь.
На следующий день я ходил по коридорам, заглядывал в углы, искал хоть пятнышко, какую-нибудь вмятину, но ничего, никаких следов. За завтраком мы были одни, не считая слуг. Я заговорил с Кларой о ночном побоище. Она, в воздушном пеньюаре, с накрашенным лицом, но непричесанная, пожала плечами и попросила Степана принести газету. Я думал, хочет просмотреть сводку уголовной хроники, но она открыла на «Classified».
4
Поскольку я всю жизнь проспал в тесных комнатках, забитых разномастной мебелью, пыльными книгами, наследным хламом, в этой спальне с недосягаемым потолком и необъятными стенами, оклеенными серостью, мне страшно, мне не спится. Сажусь на край кровати, сунув ноги в тапочки, и долго сижу, пытаясь различить за обрывками тумана далекий прямоугольник окна. Встаю, иду, иду долго, ощупью пожимаю холодную лапу двери, иду по коридору, в туалет, в ванную, скорее по привычке, чем по нужде. Руки мылю, глядя на руки, а не на себя в зеркале. Толстые, тупые пальцы, жесткие рыжие волосы.
Ночь меня балует, ласкает. Хожу по дому, будто ищу припрятанный сон. Утомившись, опускаюсь на диван, закрываю на минуту глаза, а открыв, вижу солнце, бьющее в распахнутое окно мимо наискось вздувшейся занавески.
«Барыня изволила уехать», — отвечает Лиза на мой безмолвный вопрос.
Присев на корточки и вытянув руку, прижимаясь щекой к стене, в неудобно скособоченной позе. Лиза вставляет в розетку, притаившуюся за диваном, штепсель, и, схватив напрягшийся хобот, елозит по ковру широкой щеткой. Смотреть на нее одно удовольствие. Она огрызается, если я осмеливаюсь притронуться к ней средоточием взгляда: «А что скажет Клара Ивановна?» — но и не думает одернуть заклинившую юбку.
Злая девчонка! Несносное создание! Беру газету и иду в сад, глушить природу печатным словом. Спешат сообщить о взятках, убийствах, катастрофах. Зеленая гусеница ползет между строк. Сухое семя щекочет шею, упав за воротник. Босым ногам приятно в траве. Небо бездонно. За оградой, сверкая молнией спиц, пролетает велосипедист. Я думаю о том, о чем давно уже не думал: о любви, которой не хватает времени. Сколько раз я говорил Лизе не вытряхивать пыль в окно! Я уже не думаю о безвременной любви, мои мысли, на ходу примеряя подходящую логику… Пора за работу! Ненаписанное письмо горше, чем неотправленное.
Слуги достались нам в придачу к дому хуже некуда. Беспокойная, с большими кукольными глазами Лиза и Степан, мрачный, неопрятный увалень. Я неприхотлив, но до известного предела. Слуга должен быть слугой, с этим я умру, если позволят. И я не мог воспринимать Лизу иначе как направленное против меня оружие, инструмент чужого безумия, потрошащий мой выстраданный рассудок. Она смущала меня снисходящим сполохом на пахнущей краской лестнице, подстерегала, как колика, в длинной, извилистой кишке коридора. Входила крадучись в кабинет, когда я, хмуро супясь, сочинял свои эпистолы. Смахивая пыль с фолиантов, как бы невзначай взметала юбку, демонстрируя профессионально круглые ягодицы, жующие кружевной испод. Как будто по неловкости, сталкивала «Новейший письмовник» с края стола и вытягивалась в струнку, с улыбкой ожидая наказания. Вот только походка у нее была тяжеловата, она шаркала ногами, спотыкалась, а когда надевала, презрев мои мольбы поберечь пол, туфли на высоком каблуке, ее поступь вообще теряла какую-либо осмысленность и целенаправленность, казалось, что только виляния стана и взмахи рук позволяют ей удержать равновесие. Гордячка не желала смотреть себе под ноги, и мою работу то и дело прерывали грохот и визг. Я настаивал на том, чтобы ей отвели комнату во флигеле, но жена посчитала, что горничная, даже самая непутевая, всегда должна, как носовой платок, быть под рукой… Иногда, доведенный до тоски ее назойливым окружением, приказывал…