Укалегон
Шрифт:
Ехидна, уховертка!
Вырвавшись из мелкопоместного ада, как он величал мой дом, Степан старался провести каждый отпущенный ему стежок времени с пользой и удовольствием, заранее продумывал план действий, схему перемещения по городу, но по злой иронии всякий раз расчет шел насмарку, стоило выйти на волю, непременно вмешивалось что-то постороннее, сбивающее с толку и уводящее наискосок, так что, как правило, возвращался он в дурном настроении, подавленный, без месячного жалования, рассеянного по городу. На этот раз он наметил зайти к старшей сестре, строго опекавшей его с детства и теперь обещающей найти более перспективное место службы, затем в кинотеатре «Вавилон» посмотреть новый фильм ужасов «Сад пыток» с несравненной Ли, потом заглянуть в maison close подешевле и облегчиться, но главное — не забыть, ибо главное легче всего забывается, — купить лотерейный билет. В лотерейном выигрыше — стерильность, чуждая грязным махинациям жизни, сующей в суп волос, тело — в постель. Там все расчислено и выверено, как на небесах. Решающий жребий. Беспорочное счастье. Найти безупречную тактику. Цифра должна всплыть сама, воплотить ничто. Сумма событий.
Дыра, бля, щель.
Улица со свернутой шеей. Киоск с вытаращенными журналами и смиренно поникшими газетами, тронутыми приятной желтизной. Толпа врассыпную от свистка. Боковая лестница, железные ступени. Мастерская пластической хирургии «О-МАЖ». Ремонт стиральных и счетных машин. Но только он зашел за угол, в план пришлось вносить коррективы. Невесть откуда появился школьный приятель Валуев, который потащил его в какую-то забубенную пивную, где, как он уверял, собираются светочи эпохи. Светочами оказались худой парень с облезлым лицом и бородатый крепыш, у которого действительно был сократовский лоб и руки, как у Гете. Говорили о несовершенстве мира вообще и нынешней политический системы в частности. Парень призывал разрушить систему. «Но как? Как?» — повторял Валуев, хлопая по колену. «Это просто, — терпеливо объяснял бородатый крепыш, — достаточно вывести из строя любой элемент системы, даже самый незначительный, чтобы все пошло к черту. Сложность в том, что система пролегает не там, где мы предполагаем, не там, где ищем». — «Короче, в чем наша вера?» От сивого табачного дыма, от жидкого, мутного пива кружилась голова. Карусель, усаженная бородатыми жовиальными дядями и похохатывающими желейными тетями. Смысл слов то совершенно ускользал, то представал со слепящей, обессиливающей ясностью. Говорили, действительно, о вещах чрезвычайно, жизненно важных. Сложных, непонятных. Степан чувствовал, его жизнь зависит от того, к какому выводу они придут совместными усилиями, пусть его вклад ограничивался почтительным молчанием. Ни в коем случае нельзя отстать. Он пытался сосредоточиться и не мог. Горох высыпался с треском из скукоженных стручков. Он мог винить только себя за то, что истина, такая близкая, разложенная по полочкам, не дается в руки. Надо сосредоточиться, но как, если слова следуют одно за другим и каждое новое слово смешает, вытесняет все предшествующие. Как угнаться за ордой, поднимающей пыль? Распалялись, кричали яростно, ломая, скручивая фразы. Громогласные заговорщики пугали и не отпускали, ибо страх держит крепче, чем клеймо любви. В клочьях дыма, в волнах опьянения их лица дробились, рассыпались на перечень примет: золотой зуб, плоский лоб, сальные волосы, завязанные хвостом. Он оглянулся, но никто на них не смотрел, никому не было до них дела. За соседними столами так же кричат хрипло, изрыгают проклятья, плетут, не стесняясь, интриги. Все чего-то хотят, за что-то цепляются. Жизнь не стоит на месте, она опускается. Душа из жести, ржавчиной спасается. Тело состоит из отверстий, медленно разверзается… У него открылись глаза на мир, на порядок. Всему свое время, мы только в начале пути. Власть ищет, кому отдаться. Оружие, месть, тошнота. Он не проронил ни слова, но чувствовал, что его признали своим, ему доверяют, его посвящают в тайну. Слипались глаза, он с трудом приподымал веки, чтобы его не потеряли. «Лиса и виноград, мартышка и очки…» — бубнил Валуев. Степан хотел выйти на улицу «проветриться», но его силой усаживали обратно. В какой-то момент появилась странная девушка, точно ощипанная. Она не отрываясь смотрела на Степана, коченеющего под ее взглядом. Валуев предложил прогуляться по парку аттракционов. Ни у кого не нашлось при себе денег, платил Степан. Повертелись на колесе, постреляли в тире, посмеялись в комнате смеха. Валуев был задумчив, сосредоточен, ощущая всем своим существом, как в нем зарождается схема. Но вскоре все разбрелись, потерявшись в толпе. Степан остался с навязанной незнакомкой. «Как тебя зовут?» Она помотала головой и ничего не ответила. Немая, подумал Степан. Может, в кино? На ней были уродливый грязно-желтый, под стать выпитому пиву, плащ не по сезону, кеды с развязанными шнурками, она волочила за собой черный зонт, слегка прихрамывая. Пекло солнце, гоня влажное марево, в котором чувствуешь себя шматом сала. Вспомнил про сестру, нашел побитую, но не безжизненную телефонную будку, позвонил. Гудки, никого. Изменить жизнь. Читать книги, писать стихи, влюбляться. Девушка схватила его за руку, потянула, больно выкручивая запястье. Чего она от меня хочет? Она не может хотеть от меня того, чего бы я хотел, чтоб она хотела… Или она хочет спать, а я — ее сон?.. Я должен взять ситуацию под свой контроль, восстановить порядок. Страх перерос в ужас.
Отодвинув железную дверь, спустились в подвал. Шли, петляя в темноте. Вспыхнула лампочка, режущая глаза в кровь. Старый двугорбый диван. Желтые липкие стены сохраняют отпечаток ладони. Процарапанная цитата. Прикнопленный индеец на коне. Со всех сторон монотонный гул. Горячий воздух вытягивает пот из пор. Лежбище, нора. Напрасно переживаешь — внутренний голос, приемный демон. Отвернула кран, в таз посыпалась вода, клубясь. Стряхнула плащ, голая. Села в таз, свернув кренделем тонкие ноги и, не глядя на него, быстро намылилась. Хилые груди, ребра. Пустые раскосые глаза. Его здесь нет. Он не здесь. Пауза. Если б только она заговорила, но нет, молчание, плеск, потрескивание пузырей. Бессловесная тварь, выжимки, отруби. Мокрое место. Ко всему привычная, но я-то, извиняюсь, привередлив! Из другого теста. Пролистнул книгу — школьный учебник по астрономии с Сатурном на обложке. Запах плесени, цемента. Отершись какой-то длинной серой тряпкой, насела, пружиня раздавшимся задом, впиваясь в разинутый, как на приеме у дантиста, ужасом рот, затыкая ладонями его уши, чтобы не слышал собственного вопля. Тощая фурия, пресная бестия. Тщетно трясла, дергала, был как овощ. Не слезая с дивана, с той же тупой сосредоточенностью дотянулась до тумбочки, достала шприц, наполнила жидкостью и вколола ему в шею. Мир тотчас развернулся в орнамент, в геометрический узор, необыкновенно яркий, необыкновенно красивый. Очнулся он на лавочке на бульваре. Дул ветер, отплевываясь листвой. Сумерки. Прошел человек, зажигая на ходу сигарету. Весь вспотел, продрог. Где-то что-то болело, но несильно, приятно. От нее остались запах цемента и ржавый вкус. От нее? Что это было? Он попытался вспомнить. Вот он у сестры. Жилистая, в костюме наездницы, с выбившейся прядью, она расхаживала по комнате, щелкая каблуками, и долбила на свою излюбленную тему: «Вы, мужики, ни на что не способны…» Потом по экрану поползли кривые пятна, не складываясь в лица, даже несравненная Ли во всех позах оставалась безликой. Дверь в рай оказалась заперта, на стук никто не отозвался. И только одного он не мог вспомнить — беспроигрышное число. Голос инсинуировал: надо вернуться назад, начать день заново, чтобы на этот раз все было правильно, и не опоздать к раздаче призов. Но как? Очень просто — самоустраниться. Не я первый, не я последний. Сложить ответственность, и пусть тот, кому положено по закону, тот, кому закон не писан, исправляет. Насторожился. По улице с нарастающим грохотом катил большой черный шар. Услышан! Обрадовавшись случаю, он выбежал на мостовую, лег и свернулся так. чтобы, когда припечатает, получилось шесть или девять…
Падла, паскуда…
Тварь…
9
«Мне нравятся сложные геометрические узоры».
«А по мне, уж лучше цветочки и листики, попугаи, рыбки, паучки, чем эта усыпляющая мозгология…»
«Геометрия возбуждает, а вот ваша растительная дребедень, свальные забавы тупят. Смотришь и видишь то, что видишь, не больше. Резвые зверушки, нимфы и сатиры, расползаясь по стене, только укрепляют ее непроницаемость и непреодолимость. Уж лучше пятно, которое то прикинется медузой, то головой Леонардо. Абстракция отвечает самым темным, самым насущным желаниям».
«Господа, знаете какое у меня самое темное желание? Побыть хоть раз в чужой шкуре».
«Это можно устроить, запишите мой телефон».
«А что если каждый из нас поделится своим сокровенным?»
«Я пас».
«Почему же, Павел Иванович, боитесь?»
«Здесь дамы, и потом, знаете, в старых домах сдирают обои, надеясь разжиться царскими ассигнациями, а находят газеты с рекламой эликсира от облысения и отчетом о заседании Государственного совета».
«Проще вообще отказаться от обоев и закрасить стены краской».
«Что вы говорите! Какая ересь! Крашеная комната идеальна, чтобы в ней гадить. Сколько ни крась, стен не скрыть».
«Один мой приятель обклеил стены белой бумагой и каждый день, проснувшись, рисовал на них все, что приходит в голову, какой-нибудь значок, фигуру, или писал фразу, явившуюся во сне. Однажды он уснул и уже не проснулся. На стенах не осталось ни одного свободного места».
«Логично. Прежде чем за что-то браться, следует оценить последствия. Впрочем, если б ваш приятель не заполнял стены, ручаюсь, он скончался бы еще раньше. Смерть терпеливо ждала, когда он завершит работу».
«Водила его рукой!»
«Если хотите долгой и спокойной жизни, мой вам совет, молодой человек, возьмитесь за какое-нибудь большое дело и не торопитесь его закончить».
«Но я не хочу спокойной жизни!»
«Тогда бездельничайте, рассматривайте обои».
«Как только я вышла замуж, мы с моим благоверным начали возводить между нами стену, с моей стороны покрытую фресками с изображением грешников в аду, с его — заклеенную объявлениями и афишками. В конце концов мы уже не могли друг до друга достучаться и разъехались. Теперь он приходит ко мне запросто, я еще никогда не была так счастлива!..»
«Лет пятнадцать назад судьба свела меня с обойщиками. Страшные, опасные люди. Бог знает, что творится у них в головах. Все, что они умеют, — это замесить крахмал и поклеить обои, и, разумеется, не признают ничего другого. Послушать, так весь мир держится на их ремесле, и непричастных к нему, «непосвященных» они откровенно презирают. В отличие от полотеров, они враги семейных устоев, женщин вертят вокруг пальца и бросают без объяснений. Я не встречал ни одного женатого обойщика, а разведенных — сколько угодно. Это прирожденные интриганы, заговорщики, критики мироустройства. Они во всем видят дурную сторону и готовы пожертвовать собой, чтобы ее не видеть. Прибавьте дар убеждения. Даже краткого общения с ними хватило, чтобы я, еще не развернув рулона, не окунув кисть в ведро с клеем, принял их веру, и мне понадобились долгие годы скепсиса и размышлений, прежде чем я от нее освободился. Впрочем, и сейчас порой нет-нет да и зашалит во мне обойщик… Наверно, это единственные в мире труженики, которые ценят свой труд, но ни во что не ставят его результаты. Дай им волю, они поверх только что наклеенных обоев, перекурив, начнут лепить новые».
«А я вам вот что скажу. Они пользуются нашей слабостью, желанием скрыть, замаскировать стены, чтобы придать камере божеский вид. Но, помяните меня, недалек тот день, когда «обои» выйдут из словоупотребления, и ни один школьный учитель не сможет объяснить своей юной половозрелой пастве, что они значили, вернее, какое им придавали значение, нет, все-таки — что они значили независимо оттого, придавали им значение или нет. Новые материалы и технологии потакают беспомощным, неприкаянным, примиряя держателей и одержимых. Наутек! Наутек! К чертовой бабушке…»
Всякий застольный разговор, будь он о погоде, беременной дочке соседа или новых обоях, неизбежно сползает на вопросы сотериологии. Гости поднимаются из-за стола недовольные, раздраженные, обманутые в лучших ожиданиях. Небеса не разверзлись, дом устоял.
10
Некоторые гости входят в дом и остаются в нем навсегда, их не извести ни постным обедом, ни сырым сквозняком, ни наглостью прислуги. Другие сбегают при первой возможности, несмотря на льющий вторые сутки ливень, размозживший дороги, несмотря на зубодробительный ветер, на раскаленные щипцы солнца, якобы для завивки, они согласны на все, только бы не остаться в этом доме на лишние полчаса. Упрашивать бесполезно. Гелиотропов уехал натощак, стянув из сарая старенький велосипед и ни с кем не попрощавшись, чтобы рассказывать случайным попутчикам в поезде дальнего следования, на пароходе, в самолете, как ночью, перепутав дверь, он вошел в бильярдную и там увидел… Ноздри раздувались, глаза вылезали из орбит, губы пятились и выпячивались.
Иной гость — как кость в горле. Иной как гвоздь, который не вытащить клещами. Есть легкие, малокровные создания, разлетающиеся волокнистой куделью по всему дому. Есть такие, которые существуют только в горсти, поодиночке их не встретишь, не поговоришь по душам, с ними хорошо водить хороводы, петь хором, и ох как они любят хорохориться! Я предпочитаю тихих, робких, зажатых, снедаемых завистью, горящих глубоко запрятанной злостью. С ними есть чем поделиться, о чем позлословить. Находить в одном второго, третьего. Даже поддерживать тягостное молчание с подобными экземплярами — большая наука. Вязкие, как инжир, со множеством мелких твердых зерен, скрипящих на зубах…