Укалегон
Шрифт:
Артур рассказывал снисходительно, не рассчитывая на сочувствие. Странствователь и домосед. Конечно, и я мог ему кое-что рассказать. Не все так плоско в моей жизни. Об улицах, ведущих от двери к двери, об освещенных окнах, о бросающих в жар тупиках, о подлинных подвалах.
Но зачем говорить о том, что не вмешается в слова? Вертикаль не оборет горизонт. Сердце не скажет сердцу: «Молчи!»
«Ну, я пошел!» — Артур поднялся и тотчас пропал. Подошла официантка и положила передо мной счет.
62
Моя жизнь вместительна, в ней находится место для всего — и для вековой рухляди, и для новых одноразовых приспособлений. Я изведал все закоулки бесчувствия, побывал во всех точках схода. Пользуюсь всем понемножку, беру от судьбы ровно столько, чтобы не пристраститься к какой-нибудь одной погремушке. Обвинения в высокомерии беспочвенны, но никакие обвинения не проходят бесследно. Вмененная вина, пусть огульная, мнимая, отпечатывается на изнанке тела — душе. И так происходит формирование человека во всей его женской красе. Пропущенные сквозь промокательную бумагу герои-любовники, стекают поблекшей толпой взломщиков и заговорщиков. И каждый, как я, считает, что оказался в их числе по чистой случайности, не задаваясь вопросом, о какой чистоте идет речь, как если бы нас заперли в бане всем скопом, не взирая на вторичные половые призраки (опять опечатка), и сказали, что не выпустят, пока хотя бы один, одна из нас не смоет с себя даты рождения и смерти. И всем вдруг стало смешно, в бане, и все стали хохотать, надрываясь, хватаясь, щиплясь, раздавая шлепки налево и направо, потрясая тем, чем богаты и рады. Подумать только, и я в их чистом числе! Через какие предстояло пройти испытания, чтобы вернуться к тихой нежности, трепетным сумеркам, словам, сказанным на ухо! Брошенный в мир муз-медуз, я выплыл на необитаемый остров, где делается все по моему усмотрению и без проволочек. Здесь есть даже отверстие, просочившись сквозь которое, оказываешься в обществе поэтов и проституток, вот только обратно уже пути нет, ну и ладно. Бог с ним, с этим островом. Не настолько я карикатурен, чтобы бежать без оглядки, зарываться в песок. Я люблю бывать в обществе, там, где я сам не свой. Искать себе пару хоть на пару минут. Клара одобряет мой образ мысли, но, говорит, только образ, а не саму мысль.
«Твоя мысль отвратительна, безответственна, прямолинейна, затасканна. Лучше проводить время бессмысленно, чем так, как это делаешь ты, с железной логикой в штанах. Что касается образа — да, в этом что-то есть: летние сумерки, электричка, полустанок, ограда, пахнущая свежей краской, комары, танцующие вокруг фонаря, и все нарисовано так, что, стоит сменить угол зрения, на месте старой усадьбы покажется стрельбище в клочках дыма или арена, усеянная умирающими гладиаторами. Вот это я понимаю, это что-то значит. В этом что-то есть…»
Раскрываю карты. Меня несет, как невыспавшееся дитя, окрыленное смертью. Не вмещаюсь в растрепанную колоду. Очнувшись, я сказал:
«Знаешь, пора бы нам подыскать новый дом».
Клара посмотрела непонимающе.
«Зачем? Мне и в этом неплохо».
«Я тоже не жалуюсь, но мне кажется, что и ты, и я перестали ему принадлежать. Я чувствую, дом нами недоволен, мы ему просто-напросто прискучили».
Она молчала, но по выражению лица я видел, что она согласна.
«Ты предлагаешь переехать?» — спросила она неуверенно.
«Да, и как можно скорее!»
Она все еще сомневалась, прошла по комнате, притронулась кончиками пальцев к полинялым обоям, передвинула стул.
«Разве не чувствуешь — дом уже нас пережил, для него мы покойники, от которых он мечтает избавиться?..»
«Но тот, кто вселится сюда после нас, он ничего не поймет, в этих коридорах, в этих шторах, шкафах…»
«Ничего страшного, так лучше для него и для нас. Вспомни, мы тоже ничего не понимали».
Клара еще сомневалась, но уже доставала чемодан, бросала в него вещи, с которыми не могла расстаться. Мои пожитки уместились на кончике пера. Я предупредил Лизу, что мы уезжаем. Известие оставило ее равнодушной: «Скатертью дорога».
В машине. Клара:
«Честно говоря, я уже давно присмотрела… дом…»
«Где?»
«Не скажу».