Чтение онлайн

Она замолчала, глядя поверх меня с каким-то обреченным смирением.

Я обернулся.

На пороге стоял Артур, держа в левой руке ружье. Он торопливо вскинул его и навел на меня, прищурив глаз…

Выдержав паузу, я сказал:

«Ружье не заряжено».

Послышался щелчок, один, другой…

«Ты знал!» — воскликнула Клара.

Кто станет мною, вместо меня, кто он — идущий мне на смену лирический герой? Вот вопрос, которым я страдаю уже третьи сутки. Кто сможет воплотить мои самообманы? Кому даны мое преимущество, мой недостаток? Кем буду жив и беспечален? Но и сам я, постойте, разве не заместитель неведомого мне пройдохи, сложившего с себя полномочия по истечении срока? Чужая мысль — мои потемки, мой полусвет. Я, как всякое я, результат недомыслия. Воображение только подтверждает то, что уже рассудил неуемный рассудок. Слеза сползает по нарумяненной щеке. Розы, как запыхавшиеся дети, не могут напиться. Танец на исходе дня, в сумерках, на поскрипывающих досках, с женщиной, пахнущей цикламеном, у которой волнуется грудь и трепещут сферы. Кто-то входит в комнату. Кто? Если угодно, я всего лишь растительный орнамент. Вы вспоминаете обо мне, когда у вас, мальчиков и девочек, жар, лихорадка, я — мучительное повторение плодоносного завитка, изогнутой цветоножки. Я — отсутствие содержания. Затасканный хронометр. Пустой взгляд постаревшего портрета. Не думаю, что вам, кто бы вы ни были, стоит знакомиться со мной ближе. Несбыточные, единственные, всегда единственные, кого я жалую. Не обессудьте.

Через плечо слагая черепах…

Вот оно! То, что не надо разжевывать, что сходит с пера и медленно, со знанием дела — оперирует. Одышка, ночь, ноги неги наги, рачительные ласки, легкий сон, тяжелое пробуждение, хмурое утро, унылый день с дождем в приданое. Мне обещали жизнь, а что я получил? Песочные часы, в которые забыли насыпать песок. Обещали достаток, волю. Получил собрание вещей, расположенных по алфавиту, назначение которых мне невдомек. Обещали любовь. А получилось намертво. Обещали… Мне много чего обещали! Не жизнь, а какая-то засвеченная фильма: шипит и чертыхается.

Выдуманный, недодуманный дом лежит в руинах, притягивая путаных путников и странных странников. Все вместе мы составляем меня. Море бросается на утес, рыбы уходят на дно. Облака изображают старинные битвы, не утруждаясь историческим правдоподобием. Пастушка насилует пастушка. Проходимец по убеждениям: силой из него не вытянешь. На пиру он отсутствует. Любовь — единственное, что оправдывает одиночество, почерпнуто из недочитанной книги (взял за правило не дочитывать). Я там, где нет. Жгучие волосы. Стынущие глаза. «Делай что хочешь». Ничего не начинается, потому что жизнь — уже продолжение. Женщина говорит «нет» даже тогда, когда говорит «да».

И так же, как я, он просыпается на рассвете, сразу забыв мучивший его сон (руку даю на отсечение, видел во сне меня, отсекал руку, сжимающую самопишущее перо), нашаривает тапочки, слышит карканье ворон, идет по дому, ищет ружье…

Окольные желанья, детские страхи, вздорные восторги, невнятные мысли, грубые искушения, безропотный трепет, вяжущее беспокойство — все это я уже прошел, все это уже смешалось позади, задернутое пыльной шторой. Меня не проведешь. В голове моей — точки и запятые. Я всему голова, и это не шутка летящего вверх тормашками клоуна. Дерни за веревочку — раздастся хлопок и посыплется конфетти. Мы, в людской, живем памятью о старинных гостиных, стульях с изогнутыми ножками, драпри, ломберных столах, мы живем при свечах. И она вновь принуждена прикрываться веером, чтобы привлечь внимание.

Найти архитектора, которому дом обязан своим недреманым возвышением, оказалось проще, чем обосновать необходимость поиска. Разумеется, негоже преувеличивать роль архитектора в судьбе строения, и все же он может знать больше… Не обошлось без приключений. Темные лестницы, гулкие коридоры. Условленная встреча в пахнущем кошками лифте с субтильной незнакомкой. Беспорядочная перестрелка на крыше, скользкой от лунного света. Фальшивые ассигнации в чемодане, спрятанном под сиденьем в трамвае. Свидание на кладбище, где так нежно звенит на ветру колокольчик, надетый на крест. Длинная трава, белые статуи с крыльями и без, в зависимости от взглядов покойного на эстетику посмертного несуществования. Кладбищенский сторож. Влюблен в посещающую его по ночам тень, но не знает, из какой могилы она выходит. Днем бродит по тропинкам между холмиков с плитами, крестами, пирамидками, ища, за какую букву ухватиться, чтобы вызволить ее из-под спуда, рассматривает выпуклые фотографии, не из новых — эти он знает наперечет: старинная душа, вдруг пробудившаяся от векового бесчувствие. Ночью он боялся не того, что она исчезнет, а что в предрассветных сумерках превратится в какое-нибудь мелкое чудовище, в мышь с желтыми зубками, в щекочущую мокрицу. Страх удерживал его на пороге счастья. Случается, он встречает возлюбленную тень не по ночам, в тумане, а днем, на солнцепеке. Пальцы как стеклянные палочки-трубочки, длинные волосы, как песок, косые глаза-акварели. Василиса. Пронзительный голос, писк. Пахнет гарью с пепелища. Болото, пустырь. Заборчик из проволоки в высокой полинявшей полыни. Она говорила, но ни о чем конкретно, переводя беседу на отвлеченные темы: субстанция, акциденция… Много ела, жадно, неопрятно. «Тебе не холодно?» — «Холод возбуждает». Помогал ей раздеться, развязать бесконечные узелки, расплести тесемки, сковырнуть пуговки, но позже не мог вспомнить, во что она была одета. Необыкновенно, душераздирающе чувственна, но то была застоявшаяся чувственность, рабски подчиненная одиночеству воображения, вскормленная повторением, замкнутая, ищущая обходных путей, рыскающая по оврагам, по папоротникам. Он не всегда понимал, чего она от него хочет, она не подсказывала, но за промахи карала убийственной иронией. Болевые точки пересеченной местности. Чем дальше цель, тем проще в нее попасть. Препятствия — ступени, помогающие взобраться на вершину башни, с которой открывается вид на пакгаузы и газгольдеры. Через кладбищенского сторожа я вышел на адвоката, регулярно приносившего цветы на могилу погибшей в автокатастрофе супруги. Этот седеющий бонвиван любезно познакомил меня с директором школы, в которой училась его дочь, завсегдатаем притона «Маленький Мук», где я смог встретиться с людьми, снабдившими меня координатами искомого архитектора. Теперь я мог немного успокоиться и обдумать: а так ли уж необходимо мне с ним встречаться? Какой истины я от него жду? Кто поручится, что истина будет той, которая мне нужна позарез? Или вдруг выяснится, что второй дом, дом-двойник, мне пригрезился и архитектор-двурушник разведет руками и посоветует мне лечиться, путешествовать? Недаром в голову лезут исторические аналогии — дурной знак (заговор Каталины, Варфоломеевская ночь, Трафальгарская битва). Да что вообще он может знать! Покажите мне дом, который был построен по плану! Нет, какой ни возьми, все, от перекрытий до дверной ручки, возведено вопреки замыслу архитектора и самоуправству строителей. Поговорите с обойщиками, они вам расскажут, кто в доме хозяин. А что касается дома-близнеца, даже обойщиков спрашивать на сей счет бесполезно. Если знают, вида не подадут или понесут такую ахинею, что сами же первые покраснеют со стыда. Как писал Артур, всем жанрам предпочитавший катрен:

Я готов Ловить котов, Но не согласен На чтение басен.

Уверен, Клара (вы оцените переход) меня бы простила, знай она, ради чего я пускался в темные авантюры, посещал притоны, бессонно спал с непотребным бабьем, участвовал в заговорах. Хотя внешне это выглядит как наведение моста над пересохшей, исчезнувшей с карты рекой. Я пожаловал архитектора в архонты, мне это пара пустяков. Путь в бесконечность, медленный взрыв. Собственно, я не мечтал заполучить новые сведения о доме, о жизни на два дома, только подтвердить догадки, развеять неизбежные сомнения, поверить свою гармонию чужим опытом. Я никогда не отчитываюсь перед собой о проделанной работе, никогда. Мне достается по полной программе, то есть с неприглядной развязкой и счастливым концом, ибо все, чем душа тешится, сделано вручную и на глазок. И вот архитектор…

Долго, подозрительно долго не может вспомнить. Роется в свернувшихся эскизах, ветхих чертежах. Нас, архитекторов, часто спрашивают: «Что вы хотели сказать этим домом?». И в самом деле, плох тот дом, который ничего не говорит, которым ничего не сказано, ни уму ни сердцу, плоский снаружи и внутри.

Дома возводят, чтобы в них умирать, а не перебиваться изо дня в день.

Да, подтвердил он, по его проекту был построен еще один дом, в точности такой же, как тот, что достался Вам, их строили одновременно, колонна здесь, колонна там.

Я осмотрелся. Бедность, грязь, убожество — строитель без Бога.

Голые стены, пятно на потолке.

«Архитектура — была моим кратковременным увлечением, уже плохо помню, не мое призвание, я сменил столько масок и костюмов, без увлечения и азарта, растратил себя на ошибки и заблуждения, ничего не осталось, кроме маленькой, вымученной истины, которой не с кем поделиться. Даже эта конура мне не принадлежит, я здесь в качестве старожила, которого не выгоняют только потому, что не находится желающих спать на его кровати, носить его халат, пить из его стакана».

Я посетил архитектора втайне от Клары. Нехорошее чувство предательства. Но если бы я хоть словом обмолвился в сослагательном наклонении, мол, неплохо бы взглянуть на того, кто виновен во всех этих провалах и трещинах, уверен, разразился бы страшный, невиданный с начала времен скандал. Искренность губительна для совместного проживания противоположных полов. Видеть, как жена из ленивой гурии превращается в буйную фурию, таращит глаза, рвет волосы, подпрыгивает, высунув язык и делая непристойные телодвижения, для этого надобен эпический темперамент. Нам, лирикам, милее муза Конспирация.

Загодя снимая ответственность, облегчая подступы, я старался себя убедить, что визит к архитектору не слишком важен — пустое любопытство, секретная забава, но поджилки тряслись.

Он жил в старом доходном доме, похожем на улей, из которого выкурили не приносящих доход обитателей. Было видно, что он цепляется за жизнь, но жизнь рвется, расползается. Такие люди выходят ночью, надев шляпу и прихватив трость. Они бродят по спящим улицам, их много, но их пути никогда не пересекаются. Сумма морщин, складок, сборок, наростов. Обрисован одной линией, но дрожащей рукой — есть такие портреты, которые выставляют в самом дальнем, самом темном углу галереи. Стулья с расшатанными нервами. На неубранной кровати тарелка с алым затеком, книга в грязной газетной обертке, ножницы. Пустые полки на стене. Я торопился перейти к делу, неуверенно, стыдливо. Я чувствовал: если он что-то знает, что-то помнит, то обязательно расскажет, уламывать, подкупать нет нужды. Ему нечего терять, он готов служить чужому любопытству, протаскивая себя, как верблюда, через игольное ушко.

Но начал он издалека, во всяком случае, я так далеко в прошлое не загадывал. В детстве он строил дворцы из спичек, сажая на клей. Потом — из игральных карт и шахматных фигур. Из свечного воска, камушков и перышек. Перепробовал все, даже волосы, даже песок и толченое стекло… Я попытался ускорить рассказ, осторожно выпутать его из сетей детских воспоминаний, липнущих к обвисшей коже, к обшлагу когда-то пестрого халата, к запяткам тапочек, но он только еще больше путался, упрямо возвращаясь к тем эпизодам из своей в общем-то ничем не примечательной жизни, которые казались ему вехами на пути к дому, в котором ныне по стечению обстоятельств жил я собственной персоной. Этот дом, как выяснилось, был вершиной его карьеры, но той вершиной, на которой истинного творца ждет неизбежное поражение, ясное осознание того, что замысел неосуществим, а то, что существует, немыслимо и невыносимо (это его косвенная речь, не моя прямая). Когда входишь в сокровищницу, продолжал он, следует первым делом запереть дверь, иначе сметет толпа.