Чтение онлайн

— Господи… — проговорила Света и спрятала лицо в ладонях, — ну почему я здесь?! Почему я вообще согласилась на это! Дура! Идиотка! — ее голос дрогнул и она заплакала. Я неловко присел рядом и обнял ее за вздрагивающие плечи. Она вся такая тоненькая-тоненькая, маленькая-маленькая, как ребенок, и угловатая, как подросток.

Свету и Ульяну разделяет не такая уж большая разница в возрасте, но при этом они совершенно разные. Ульяна выглядит зрелой и женственной, Света, казалось бы, не взрослеет и не меняется. Только эти глаза становятся все более и более печальными с каждым годом.

— Оставь меня! Оставь! — потребовала она, отталкивая меня и сбрасывая мои руки, — не прикасайся ко мне! Я ненавижу тебя! Да лучше бы ты умер! Я хочу, чтобы ты умер. Ублюдок.

Опять началось. Подобные речи я слышу с поразительной регулярностью и уже ничему не удивляюсь, особенно мазохизму, который сквозит через все Светины поступки.

Она перестала сыпать проклятьями и бросилась на меня, опрокинула на кровать, обняла своими тонкими костлявыми руками и продолжила рыдать у меня на груди.

Я, пользуясь, коротким мгновением ее милости, погладил ее по голове. Она чуть-чуть притихла, не собираясь вставать.

— Я прошу тебя, давай остановимся, пока не поздно, — прошептала она драматично и хрипло.

— Уже поздно, — напомнил я.

Ветер завывал за тонкими стенами, разгулявшись в широком поле. Мы дышали одновременно. Волосы Светы пахли вкусно и сладко, но я уже сомневался, что это запах земляники.

— Поздно будет, — зло проговорила девушка, — когда нас поймают и засунут в психушку.

— Нас не поймают, — пообещал я и изобразил, будто моя рука — пистолет и я стреляю в воздух, — мы будем отстреливаться до последнего, как Бонни и Клайд. Нас убьют при задержании, но мы успеем прострелить головы сотне.

Света тихо рассмеялась.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Я ничего не ответил, потому что не мог сказать ей того, что она хотела бы слышать, а иные слова причинили бы ей боль.

Мне стало зябко и холодно, словно я иду по этому бескрайнему полю, под снежными звездами, в гордом одиночестве, и не знаю, куда иду. Ноги проваливаются в глубокие сугробы, а ветер так и норовит пробраться под одежду, развевает полы распахнутого пальто, волосы, заставляет глаза болеть и слезиться. Впереди — не капельки света, не огонька-огонечка, только темнота.

Я хотел высвободиться из объятий Светы, но это оказалось не так просто. У нее снова начиналась истерика — ее всю трясло, руки у нее побелели.

— Я на такое пошла ради тебя, я стольким пожертвовала ради тебя… — затараторила она и стала трясти меня за воротник рубашки, торчавший из-под края свитера, — и тебе жаль. Жаль хоть каплю любви для меня!

Она наклонилась поближе, коротко поцеловала меня и тут же отстранилась. Она ждала какой-нибудь реакции, но я не собирался поддаваться ее провокациям.

Я спихнул ее с себя и сказал холодно:

— Я не заставлял тебя.

— Тварь, — бросила Света мне в след.

Нужно было побыстрее уйти отсюда, пока она не потеряла контроль над собой.

— Нам завтра рано вставать, — напомнил я, — спокойной ночи, — и закрыл дверь с обратной стороны. Вроде бы мне в след ничего не полетело и это радует — не придется платить за ущерб, причиненный чужому имуществу.

Я успел сделать несколько шагов по жуткому пустому коридору, когда из Светиной комнаты донесся леденящий душу крик. Я быстро вернулся, но смысла заглядывать внутрь, чтобы проверить все ли в порядке, не было: она снова твердила проклятия в мой адрес на всех известных ей языках.

Все в порядке.

Выдалось самое жаркое лето на моей памяти. Даже ночью воздух не успевал остывать и стоял раскаленный и пылающий. От него кружилась голова и першило в обожженных легких. Я по многу раз за ночь вставал с постели, чтобы открыть или закрыть окно, включить или выключить вентилятор. Пытаться заснуть было все равно бессмысленно и, пожалуй, опасно для жизни, как, если бы вдруг вздумалось ночевать в сауне.

— Знаешь чего бы мне сейчас хотелось больше всего на свете? — хрипло и сонно спросила Света, отчего голос ее прозвучал непривычно томно.

— М?

— Броситься лицом в сугроб.

— В таком виде? — я намекал на ее наготу. Она лукаво улыбнулась и перевернулась на спину.

— Это не имеет значения, — сказала девушка, — главное — сугроб.

Мне определенно нравилась эта мысль. Я сразу же живо представил себе сияющие на солнце ледники, бескрайние снежные просторы с редкими замерзшими кустарниками, плотно вонзившими свои крючковатые корни в заледеневшую землю. Я даже забыл на какую-то долю секунды, что нахожусь вовсе не на краю света, а в распаленной как африканская пустыня Москве.

— Хорошая идея, — оценил я и снова включил вентилятор, чтобы он немного погонял по комнате горячий воздух.

— … или умереть, — сдавленно произнесла Света. Она лежала с открытыми глазами и они блестели в темноте так, словно она плачет.

— Нет. Оставь это, пожалуйста, — я наклонился над ней, чтобы заглянуть ей в лицо и провел ладонью по ее идеально гладкой коже, как у ребенка. Впрочем, для меня она навсегда останется ребенком, даже когда ее светлые волосы станут серебряными от седины. Если мы доживем до этого времени, конечно. Но мне хотелось верить, что доживем.

— Хорошо, — легко согласилась девушка и расслабилась. Она не могла спорить со мной, слишком сильным было мое влияние на нее. Теперь она старательно прогоняла прочь мысли о смерти, так часто посещавшие ее светлую голову.

Я взял прядь ее длинных белых волос, в темноте отливавших лунным серебром, и жадно вдохнул их аромат, мне казалось, что пахнут они арктическим холодом. Они были такими холодными и нежными на ощупь, как снег… Меня опьяняло это ощущение. Сводило с ума. Становилось еще жарче. Еще чуть-чуть и я сгорю заживо.

Я зарылся лицом в ее волосы. Света с готовностью прикрыла глаза и запрокинула голову, распаленная жаром того же порыва, что и я. Все ее тело напряглось в ожидании острой, болезненной нежности, я чувствовал это напряжение под своими пальцами, изучая каждый сантиметр ее гладкой горячей кожи.

Света издала сладострастный вздох, накрыла мою руку своей. Ее плотно сомкнутые ресницы слегка вздрагивали, словно две распятые булавкой, но еще живые бабочки.

Осознание того, что я с ней сотворил, обрушилось уже после, когда девушка расслабилась и потянулась, как кошка. Я почувствовал себя очень глупым и мерзким, но поздно было задаваться вопросами нравственности.