Чтение онлайн

Прочитали приказ: запрещено иметь более одного авто­мата на разведгруппу, запрещено брать тяжелые пулеметы в прочесывание деревень. Чтобы не попали в руки противника. Все знают, однако, чтобы не продавали этому противнику... Фельдфебель может за сорок процентов от выручки подпи­сать акт о пропаже, скажем, в болоте пулемета «Бренн», кото­рый особенно ценят вьетнамцы...»

Барбара процарапала ноготком отметину против рассуж­дений о разнице курсов французского франка и индокитай­ского пиастра при переводе денег легионерами в метропо­лию.

Зеленоватое насекомое на часах трепыхало крылышками вокруг цифры «три».

К шести вечера выцветшее от зноя небо над Сингапуром сгустилось, стало янтарным. В западной стороне полыхали яростные зарницы.

Бруно набил «сверхлегким» трубку, постоял, делая глубо­кие затяжки, возле окна. Потаенные лежбища его тянуло устраивать на верхних этажах прибрежных гостиниц. С двад­цатого этажа «Герцог-отеля» город и море расстилались до горизонта, порождая ложное ощущение безграничной сво­боды в безграничном пространстве... Правда, вечерами это­му чувству долго жить не приходилось. Он по опыту знал, как быстро янтарь превратится в багрянец и акваторию порта зальет кроваво-красный закат, в котором словно в раскален­ном металле будут плавиться суда на рейде. Потом упадет мгла, пойдет пляска проблесковых огней катеров и джонок, пульсация всполохов нефтеперегонных заводов за острова­ми, побегут неоновые надписи над гостиничным комплек­сом «Мандарин» за заливом. Накатит щемящее чувство оди­ночества, почти обиды на рекламные обещания праздника, который никогда не наступает.

Предполагал ли Бруно, всматриваясь в эту гавань и этот город тридцать лет назад с ржавой палубы «Жоффра», накре­нившегося от скопления солдат с одного борта, что кончит дни здесь?

Сумасшедшие закаты наступают в тропиках в апреле. И первый увиденный такой совпал для Бруно с мыслью о смер­ти... Грациозная гадина с синей головой и телом в медных пятнах на лоснящейся зеленоватой шкуре скользнула из-под ботинка. Раздраженно расшвыряв пожухлую листву, исчезла в кустарнике. Он придержал шаг, отставая от цепи... На за­дворках вьетнамской деревушки, которую прочесывали ле­гионеры, влажный ветер гнул высокую траву и бутоны ярких цветов, хлопал выстиранным бельем на бамбуковой жерди.

Бруно огляделся. Вокруг раскачивались пологие волны холмов. На самом высоком в чаше бетонного лотоса восседал каркас недолепленного Будды. Коричневым шарфом, бро­шенным на зеленые рисовые чеки, внизу вилась дорога, на которой стояли бронетранспортеры. По огромному небу простирался закат, цветовыми ужасами похожий на атом­ный взрыв из фильма по боевой подготовке.

Вдруг вогнало в такую тоску, что он почти уверовал в неминуемую гибель в чужой и враждебной стране.

Врач объяснил ему позже, что подобные настроения свя­заны с непривычным, слишком резким для северян перехо­дом в тропических широтах от света к ночи. По диаграммам действительно выходило, что, если бой шел на закате, потери возрастали без видимых причин в сумерках...

Закат угас, оконный глянец вылизывали отражавшиеся в нем языки пламени.

Бруно жег личный архив.

Воспоминания горят.

Предчувствия прогорают.

Только нынешний день уцелеет в ночном пожаре...

А в его нынешнем дне жила болезнь души, которую он почти физически ощущал. Японец Сюнтаро вынимал слова для своих стихов из горьких запасников.

Бруно усмехнулся, припомнив первую гражданскую ра­боту после демобилизации. Четыре часа снимал кинокаме­рой горящие поленья в камине, временно сложенном в холле гостиницы «Тропикана» в китайском квартале Сайгона. Лен­ту предполагалось прокрутить по телевидению, только что открытом в городе, в рождественскую ночь. Голубой экран превращался в чрево камина. Несколько часов — поленья и пламя. Черно-белые. Черно-белый уют, создающий среди бескрайних топей рисовых чеков, джунглей и гевейных рощ иллюзию заснеженных долин и зимней свежести у изныва­ющих от духоты людей в рубашках с короткими рукавами.

Девять лет спустя после вступления в легион... Тогда он обладал первым миллионом. Поэтому снимал камин потехи ради. Рене, дочь генерала де Шомон-Гитри, считала, что она на пятом месяце, а чтобы старик не бесновался, давая согла­сие на брак, Бруно следовало представить кем угодно, но не спекулянтом валютой. Решили — телеоператором. У отстав­ного вояки, прожившего тридцать лет в Индокитае, побывав­шего в плену у англичан, японцев и китайцев, случились два инфаркта после национализации каучуковых плантаций в Камбодже, а затем в Кохинхине. Приходилось щадить ста­рика.

Гонорар за ленту промотали в ресторане «Дракон» на вер­хотуре гостиницы «Мажестик». Управляющий клялся, что устроил тот же кабинет, где обедал в начале века русский наследник, путешествующий по Азии. Ночевать остались в гостинице в номере с бассейном...

Он как раз сжигал фотографии, на которых Рене снима­лась в тот вечер обнаженной. Входили в моду японские каме­ры с встроенной вспышкой. По бумагам ему исполнилось двадцать семь, в действительности двадцать два, а ей было тридцать пять. Живот у нее и в самом деле выделялся. В его жизни она стала первой белой женщиной, европейкой, и с ней он осознал, что у белого должна быть белая...

Как сложилось бы с Барбарой?

Старые фотографии не разгорались, чадили, и Бруно за­держал перед глазами ветхие листки, оказавшиеся в том же пакете. Всмотрелся. Записки относились к дням, когда он наступил на змею.

«31 марта — 2 апреля 1947 года. Если деревню спалить, остается квадрат утрамбованной земли, посыпанной пеп­лом. Никакой металлической утвари. Иногда под ногами битые горшки... Зато наши грузовики завешаны визжащими свиньями в четыре яруса. Хрюшек привязывают за ноги. Вонь ужасающая, но наемные вьетнамцы наслаждаются ар­бузом. Ружей им не выдаем, только пики. Армия Атиллы!

Через пять километров уперлись в болото. Пехота из мо­билизованных скисает. Погружаюсь в трясину до колен, вода до ремня. Пулемет «Бренн», чешского производства, тащим по очереди, он кочует с одного фланга цепи до другого... Солнце жарит. Жажда мучительная. Штаны, в особенности в паху, забиты жирным илом. Двигаемся только мы, легионе­ры. Ни парашютистов, ни регулярной пехоты рядом нет. За такой поход нам платят. Завтра соберу у всякого желающего по полторы сотни пиастров для отправки во Францию. Об­менный курс по-прежнему в нашу пользу.

Не выдержав, сую горлышко фляги в вонючую жижу, бросаю обеззараживающие таблетки. Глотаю теплое, киша­щее бактериями пойло с наслаждением, пока на языке не остается илистый осадок. Сосед справа, филиппинец, гово­рит: «Эй! Вон в той луже намного вкуснее...»

Но стрельбы еще нет, то есть надбавка за боевую опера­цию может оказаться под вопросом. А, ну вот и огонь в нашу сторону, да еще и слабый, наудачу. Стоило все-таки пять часов уподобляться бегемотам!

... С удовольствием ездил в Сайгон. Прибыла техника для легиона. Моему взводу разведывательный бронеавтомобиль «Стелло». Хорошее вооружение, приемистый и юркий. На нем и подъехали к почте, чтобы отправить деньги во Фран­цию. Настроение хорошее, если бы не каждый вечер эти ужасные закаты. Начинается сезон дождей... В Сайгоне раз­влекались, но писать об этом не хочется. Это отвратительнее, чем у горилл в «Зоо» у доктора Вальтера Вендта в далекие берлинские дни. Я — свинья».

Бруно отправил листок в огонь. Были еще два.

«7 июля 52 года. Пережил припадок бешенства. Вывел своих вьетнамчиков на патрулирование в пять утра, возле одного дома взяли человека без документов. Конвоировали на пост и буквально в ста метрах от него упустили! Бандит бросился в боковую тропинку в камышах. Весь магазин вы­пустил в ту сторону. Раз десять сказал своим, что они — идиоты. Потом поутих. Все расстроились. Не из-за сбежав­шего бандита. Я, их командир, да еще легионер, впав в исте­рику, потерял лицо. В Азии — свидетельство слабости... Пи­шу рапорт об откомандировании. Жандарм из меня не получился.