Чтение онлайн

В свою очередь, националисты получили от постсоветской бюрократии контроль над гуманитарным блоком в правительстве. Они полностью подчинили своему влиянию воспитание и образование подрастающего поколения, культуру, науку, а также воспитательную работу в силовых структурах. Их влияние на формирование и развитие государственной идеологии было определяющим.

С течением времени к концу 1990-х, благодаря кучмовской коррупционной приватизации, сформировался и оформился организационно украинский олигархат. Олигархи быстро перехватили у бюрократии рычаги управления страной. Если до середины 1990-х бюрократия решала, кто будет олигархом, то к концу столетия уже олигархи решали, кто и какой пост займет в системе государственной власти. Союз с националистами перешел от бюрократов к олигархам в неприкосновенности. В конце концов, олигархам тоже надо было на чем-то основывать свое право на господство на этой территории, а бизнес-конкуренции со стороны российских коллег они боялись даже больше, чем украинские провинциальные бюрократы – конкуренции управленческих навыков со своими московскими товарищами.

Украинский национализм процветал под бюрократической опекой и на олигархическом финансировании. И, очевидно, продолжение такой политики на протяжении тридцати-сорока лет позволило бы полностью переформатировать Украину под националистические стандарты. Постепенность и ненавязчивость внедрения новых смыслов, ползучая украинизация всех сфер общественной жизни (когда изменения происходили настолько незаметно, черепашьими шагами, что даже последующий переход количества в качество не замечался большинством населения) позволяли избежать активного сопротивления русскокультурных жителей постсоветской Украины (имевших численный перевес) и внедрить новые смыслы в сознание уже следующего поколения, которое должно было составить активное большинство после 2020 года.

Однако успехи национализации сыграли злую шутку с националистами. Пока их было относительно мало, на всех хватало и государственных бюджетных субсидий, и хлебных должностей. Но к концу 1990-х из школ вышло первое воспитанное в националистическом духе поколение, и оно тоже захотело приобщиться к пирогу. Однако ресурсы ведь не резиновые, на всех не хватало. Поэтому, с одной стороны, возникла радикально националистическая оппозиция кучмовскому режиму, который (с точки зрения этих деятелей) недостаточно радикально проводил украинизацию. А с другой – молодые радикальные националисты начали обвинять старших товарищей в соглашательстве, предательстве заветов предков (забвении таких «героев», как Бандера и Шухевич), а также в коррумпированности и нежелании делиться государственными синекурами. Противоречие можно было разрешить либо путем деолигархизации власти (с разделом имущества олигархов между националистами), либо путем резкого усиления национальной составляющей в политике, предполагающего увеличение количества доступных националистам должностей.

Уже при Кучме в безраздельное владение националистов перешел МИД. Тогда же националистическая журналистская молодежь оккупировала ньюс-румы ведущих СМИ и сферу политического консультирования. Однако наиболее лакомые куски в виде министерств финансово-экономического блока, губернаторских должностей, таможни и прочего остались в руках олигархически-бюрократической верхушки. Олигархически-бюрократически-националистический консенсус начал давать трещину. Одновременно неформальное националистическое движение резко радикализировалось, открыто приняло нацистскую идеологию и стало оказывать давление на системные «цивилизованные» националистические партии, на «националистов с человеческим лицом», которые также были вынуждены, чтобы не потерять опору в массах, быстро радикализироваться.

В результате радикальные националисты принимали участие в качестве ударной силы уже в первом (неудачном) цветном перевороте 2000–2001 годов. Переворот 2004–2005 годов уже и вовсе базировался не только на антиолигархических («богатые должны поделиться с бедными»), но и на националистических («моя нация») и на антироссийских (противопоставление «российской креатуры» Януковича и «европейца» Ющенко) лозунгах.

Вот здесь и была пройдена черта, отделявшая ползучую, незаметную, не вызывавшую протеста русскоязычного населения украинизацию от агрессивной нацификации. В принципе, на Украине всегда боролись две концепции государственного строительства, две концепции внешнеполитической ориентации, две концепции культурного развития. Националистическая предлагала «европейский выбор» (интеграцию в НАТО и ЕС), полную (взрывную или постепенную – это частности) украинизацию всех сфер общественной жизни и создание государства-нации, в котором интересы гражданина подчинены интересам нации. Противоречие между европейской концепцией примата прав личности и украинской – примата прав нации украинских «европейцев» не смущало. Их вообще мало что смущает. Эта же концепция требовала создания унитарного государства и признания украинского языка единственным государственным.

Вторая концепция предлагала ориентацию на традиционную русскую культуру (естественно, обогащенную региональными южнорусскими, малороссийскими и галицийскими особенностями). Во внешней политике ее сторонники ориентировались на реинтеграцию (как минимум экономическую) постсоветского пространства и союз с Россией. Эта же концепция предусматривала создание федеративного государства граждан с двумя (украинским и русским) государственными языками.

В ходе всех украинских выборов большинство голосов оставалось за представителями пророссийской (как их называли националисты) части общества. Правда, избранные их голосами представители правящей элиты, невзирая на свои предвыборные обещания, оставались приверженцами олигархически-бюрократически-националистического консенсуса. И все же раз за разом обманываемые пророссийские избиратели не отступали от демократического процесса, выражая свою волю на выборах.

Когда напряжение внутри олигархически-бюрократически-националистического консенсуса достигло предела и для снятия противоречий понадобилась резкая радикализация националистической политики, демократические выборы перестали отвечать потребностям политического момента. В рамках демократической процедуры националисты не могли получить столько власти, сколько было необходимо для реализации их идей – банально не хватало голосов. Поэтому и понадобилась череда государственных переворотов. Тот, кто может получить власть демократическим путем, не испытывает надобности в мятеже. Только меньшинству для реализации своих политических идей нужна революция, большинство вполне способно действовать эволюционно.

Но переход националистов от плавной, в рамках формально действующих демократических процедур, ползучей украинизации к практике политического насилия вызвал стихийную мобилизацию русскокультурной (пророссийской) части Украины. Уже в 2004 году русская Украина была готова ответить силой на силу. Однако Янукович не решился использовать доставленные в Киев тысячи донецких шахтеров для разгона майдана по румынскому образцу, а радикальная позиция собравшихся на съезд в Северодонецке депутатов советов всех уровней оказалась не востребованной Партией регионов. Дезорганизованное, преданное политическими лидерами, не имеющее внятной идеологии и четкой политической цели пророссийское большинство вновь сделало ставку на очередные выборы. Горячей гражданской войны (правда, не столь кровавой и разрушительной, как нынешняя) в 2004 году удалось избежать, но холодная гражданская война с этого момента не затихала. Ожесточение сторон росло. Все предложения компромисса, исходившие от пророссийской общественности, отвергались националистами как неприемлемые.

Параллельно шла дальнейшая радикализация самих националистических движений. Именно в период 2005–2010 годов на политическую арену вышла из маргинальной ниши и укрепилась откровенно нацистская партия «Свобода» (до своего переименования в феврале 2004 года – «Социал-национальная партия Украины»), на выборах 2012 года, уже в президентство Януковича, получившая тридцать семь мест в Верховной раде. Открыто вели работу и другие нескрываемо нацистские организации, такие как «Тризуб имени Степана Бандеры», «Патриот Украины» etc., занимавшие маргинальную нишу, не участвовавшие в официальной политической борьбе, но исправно поставлявшие боевиков на мероприятия партий оранжевого спектра.

Следует отметить, что в информационном пространстве постепенно создалась среда, благоприятствующая легализации и отмыванию нацистских движений, оправданию их взглядов и методов работы. Свою роль в этом сыграло и воспитанное за годы независимости оккупированной националистами сферой образования молодое поколение, уже окончившее вузы, и личные взгляды тогдашнего кумира евроориентированной украинской общественности Виктора Ющенко, который всю свою активную деятельность на президентском посту посвятил популяризации идеи голода 1932–1933 годов исключительно как голодомора-геноцида украинской нации, а также оправданию и героизации украинских бандеровских коллаборантов, сотрудничавших с германскими оккупационными властями в годы Великой Отечественной войны. Но была и еще одна причина, определившая позитивное отношение большинства украинских СМИ к нацистской идеологии.

Подавляющее большинство украинских печатных СМИ, интернет-ресурсов, телеканалов, радиостанций и информационных агентств принадлежало олигархам. Их союз с националистами и постепенное замещение в редакциях и ньюс-румах старых советских кадров молодой националистической журналистской порослью, воспитанной в годы независимости, конечно, в значительной степени определяли формат вещания, но не предопределяли его. В любом случае украинский истеблишмент ориентировался на позицию Запада, и именно его мнение о допустимости тех или иных действий было решающим как для власти, так и для владельцев СМИ. Однако позиция Запада воспринималась в первую очередь как позиция США, действительно игравших ключевую роль в формировании отношения к Украине со стороны стран НАТО и ЕС.