Чтение онлайн

Русское государство на карте так «мощно» выходит на Черное море, как никогда не выходило. Реальной границей Руси (и славян), позволяющей хоть какой-то государственный контроль, практически всегда была граница лесостепи и степи, а вот находящийся южнее город Белгород (Днестровский) имел славянское (и не только) население. Но он не показан на этой карте, в отличие от Олешья (на Днепре), в существовании которого как постоянного поселения ученые весьма сомневаются. Уличи и тиверцы интенсивно посажены буквально на морской берег, чего за ними не замечалось. На Дону, таки да, было славянское население, потом все ушедшее от половцев к Переяславлю. Но это не означает, что славяне были в Тмутаракани, кроме русского (варяжского) князя с дружиной, нанимаемого временно местными купцами для своей защиты. Очевидно, что восточнороманские народы (будущие румыны-молдоване) просматриваются только в районе южной Румынии. Будущие прибалты и финны были обречены когда-нибудь таки подчиниться русским. Закарпатье тут входит в Киевскую Русь, чего никогда не было (был эпизод с Галицкой Русью, но ненадолго и в XIV в.). То есть, где возможно, на этой карте в Киевской Руси достигаются и преодолеваются границы СССР. Спасибо, что Суздаль и Владимир-на-Клязьме все-таки оказались между меря и мурома, но на место Москвы по возможности «натянуты» кривичи и вятичи. Хотя, может, уже и дошли… Остается также загадкой, почему Владимир-на-Клязьме на карте есть (основанный в 1108 г., в самом конце хронологии этой карты), а вот его прототип — Владимир, который на Волыни, тоже солидный город, и на сто лет старше (Владимир Святой основал), — нет. Видимо, «будущую столицу» Руси нужно было показать по возможности пораньше и без похожих более старых названий. И как же могли потом Москва и Петербург претендовать на все эти огромные земли, если столица из Киева не «переехала» во Владимир, а потом в Москву?

Однако чтобы меня не заподозрили в русофобии (не относительно Руси, а относительно русских), приведу цитату из монографии вполне корректного российского советского автора — В. А. Кучкина (Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в Х-XIV вв. — М., 1984):

«Хотя термин “древнерусский Северо-Восток” и тождественный ему термин “Северо-Восточная Русь” употребляются в литературе по истории нашей страны уже много десятков лет, географически они до сих пор точно не определены. Обычно под Северо-Восточной Русью понимают территорию Волго-Окского междуречья. Такое понимание правильно для древнейшего периода, но тогда к этому району не прилагалось понятие “Русь”. Последнее вошло в употребление только после монголо-татарского завоевания. […] А к тому времени государственная территория здесь вышла далеко за пределы Волго-Окского междуречья. Следовательно, под термином “СевероВосточная Русь” в разные периоды должны пониматься различные, хотя и частично совпадающие по территории географические регионы. Характерной чертой этих регионов была их принадлежность одной определенной династии древнерусских князей, именно Юрию Долгорукому и его потомкам. Поэтому под “Северо-Восточной Русью” следует понимать ту конкретную сравнительно компактную территорию с центром в Волго-Окском междуречье, которой владели в определенные хронологические периоды Юрий Долгорукий или его потомство».

И еще, из более «свежего», из монографии: Западные окраины Российской империи. — М., 2007.

«О терминах.

В источниках X-ХІІІ вв. Русью именовали территории Среднего Приднепровья, а позднее — православные земли, входившие в состав Речи Посполитой. Исторически этот термин охватывал территории современной Украины и Белоруссии, за исключением Буковины, Закарпатья, Крыма и причерноморского побережья междуречья Днестра и Дуная. В отношении этих земель Константинопольский патриархат в первой половине XIV в. впервые стал употреблять термин Micra Rosia (“Малая Русь”) для обозначения земель киевского церковного престола вплоть до вхождения Киевской митрополии в состав Московского патриархата в 1686 г., в отличие от Megale Rosia (“Великая Русь”) в отношении территорий, которые образовались после распада Киевской Руси, т. е. Галицко-Волынского княжества, Владимиро-Суздальских земель и Новгородского княжества. Из официальных документов терминология проникла в церковную письменность. “Руським воеводством” в составе Польской Короны называли только Галицко-Волынское княжество (с начала XV в.). Топоним “Украина” вошел в обиход лишь в конце XVII в. для обозначения земель Киевского и Брацлавского воеводств. Помимо терминов “русинские” и “руськие”, для территорий современной Беларуси в период XIV–XVII вв. было также характерно употребление самоназвания “литвины”, исторически обусловленного вхождением этих территорий в состав Великого княжества Литовского. Дабы не запутаться в дебрях исторических топонимов и самоназваний, наиболее корректным по отношению к XIII–XVII вв. будет употребление терминов “Русь” и “русинский”».

Как видим, вне официальных учебников российской истории (да и советских учебников аналогично) далеко не все так просто и очевидно в вопросе, где же у нас Русь. Следует отдать должное авторам последней цитируемой книги за смелый переход на корректную терминологию, ведь слово «руський» или «русинский» вместо «русский» и столь четкая локализация Руси вне Московского государства может оказаться для российской читающей публики несколько неожиданными. Факты-то в основном давно известны, а вот с терминологией до сих пор проблемы. Надеюсь, что вненаучных санкций это за собой не повлечет.

Я замечу, что пятисотлетнее присвоение наследия Руси Московским государством/Россией не должно особо беспокоить украинцев, поскольку Киев действительно пока на месте. Хочешь пользоваться своим наследием — пользуйся. Это более существенно беспокоит моих сограждан в другом смысле — государственно-правовом: вот была Русь, а на ее государственное наследие и традицию претендует Россия, поскольку она «воссоединяла русские земли». В этом смысле Украина выглядит не совсем естественно, поскольку связка Русь-Россия для тех же русских в обыденном восприятии очевидна. А это означает, что Киев — часть России. Что, собственно, и легко усмотреть в некоторых российских учебных пособиях (см. раздел про «Общую историю»).

По поводу проблемы дележа Руси со свойственной ему иронией высказался киевский историк Алексей Толочко:

«Киевская Русь умерла, не оставив завещания и не разобравшись с делами. Умерла, когда дела были в наихудшем состоянии, а имущество как раз описывали для конфискации. Добрые люди растянули то, что осталось, да и зажили себе, беспечально проматывая остатки когда-то значительных владений. Наследники появились позднее, с сомнительными бумагами и неясной степени родства с покойным. Как всегда бывает в подобных случаях, выяснение прав превратилось в долгую тяжбу между претендентами. Хватало взаимных обвинений в самозванстве, апелляций к крови, земле, особой любви к покойному. Пока продолжался процесс, имение превратили в руины».

Название «Украина» употребляется впервые в Ипатьевской летописи под 1187 г., когда говорится о преждевременной смерти переяславльского князя Владимира Глебовича: «Плакашася по нем вси переяславци… О нем же Украйна много постона». Двумя годами позже князь Ростислав прибыл «ко украйне и взя два городы Галичкыи». В 1213 г. вспоминается «Волынская Украина» и «вся Украйна». То есть понятие, подразумевающее «край», «окраину», применялось как к западным, так и восточным частям Южной Руси. Нужно учитывать, что «центр» и «окраины» были недалеки друг от друга: от Киева или Галича, или Переяслава до некоторых «окраин» было не более полусотни километров. С XIV–XV вв. понятие «Украина» из просто «окраины» трансформируется по смыслу в «край», «краину» [сов. укр. «страна»]. Уж больно велики были окраины. В XIV–XV вв. так называли Северщину и Переяславщину, в XVI в. — Нижнее Поднепровье, Подолье, Полесье, Холмщину, Закарпатье. Упоминаются такие земли, как “Украина Руськая” (вся Западная Украина). Нельзя утверждать, что все упоминания слова «Украина» касаются исключительно территории нынешней Украины, ведь окраин было много. Например, Новгород для Москвы был «немецкой украйной».

Впоследствии возникает стойкая ассоциация, связывающая “Украину” и казаков. С XVI в. Украина была местом основных Интересных Событий для населения Среднего Приднепровья. Казачество и Запорожская Сечь, обосновавшиеся на границе Дикого Поля, могло бы вызвать у нас ассоциации с тем самым, стоящим на границе половецких степей Переяславским княжеством, впервые упомянутое как «украйна». Всеобщее распространение термина «Украина» поэтому логично относится ко второй половине XVII в., когда вся Надднепрянщина становится казацкой Украиной. В фольклоре Украина обычно ведет себя крайне эмоционально, точно так же, как и в 1187 г.: стонет и плачет, по ком-то горюет. Малороссия стала отечеством официальным (она фигурировала в православном восприятии Киева, повлиявшем и на восприятие светских образованных людей), охватывая земли Левобережья. А Украина с XVII в. становится отечеством эмоциональным, не ограниченным узкими рамками Гетманщины [24] . Как во всем, связанном с эмоциями в восприятии отчизны, сложно четко ограничить в географии «пределы» этого чувства. Можно любить одну шестую часть суши, можно любить село или область. Но в целом Украина стала региональным народным названием для Надднепрянщины, попав в официальные названия до ХХ века лишь однажды — в виде Слободско-Украинской губернии, просуществовавшей до 1835 г. и ставшей потом Харьковской.

Добавлю тут несколько слов относительно «энергетических теорий этногенеза» (самая известная — Льва Гумилева) и теорий циклов. Они предполагают, что появление новых народов связано с какими-то «энергетическим толчками» и «микромутациями», вследствие которых появляется большее число «пассионариев» — людей, заряженных на реализацию каких-то сверхценных идей вопреки самосохранению. Возникают большие войны, «героические эпохи» и т. д. То, что иногда происходят какие-то большие события, а потом случаются долгие спокойные времена, наводит на мысли о том, что этот энергетический заряд исчерпывается, народ приходит в упадок, а дотоле величественный Рим гибнет. То же чередование во времени больших событий и спокойных времен является аргументом и в пользу теории исторических циклов, или, как это называют относительно украинцев (у Ярослава Дашкевича), — «осцилляций» (колебаний). Осцилляция — это такая синусоида «национальной активности»: при Руси — вверх, при Литве — вниз, при казаках — вверх, при России — вниз, в ХХ в. — вверх.

Скажу сразу, что с теориями исторических циклов я пока категорически не согласен, поскольку единственными доказательными циклами для общественной жизни пока являются лишь циклы экономической конъюнктуры Николая Кондратьева и электоральный цикл, если договорено, что выборы каждые N лет. Иные циклы, кроме природных, — от лукавого.

Каждому человеку отмерено прожить определенный достаточно короткий срок, и за это время он может проявить свою пассионарность, сдержанность или пассивность. Во всякое время хватает пассионариев, только формы для их самовыражения в разные времена возникают по-разному.

Кто-то идет на Сечь и в казаки, кто-то — в армию короля (царя), кто-то — в пожарные и космонавты, а кто-то — в вечные революционеры. Возникший кризис или война дает им возможность развернуться более заметно для историков и они (историки) говорят: «Опа, пошел цикл подъема!».

Изучение истории в общих чертах, как это, увы (но вряд ли возможно иначе), принято в школе или вузе, создает упрощенную картину — для изложения оставляют лишь «этапные моменты». На самом деле каждый год происходило огромное количество событий, очень важных для людей, живущих в том году. Им было все равно, какой тогда был цикл, эпоха, формация и прочее.