Чтение онлайн

После справедливого замечания, что традиционное российско-советское начало древнерусской народности, припадающее на ІХ-ХІ вв., не соответствует действительности, дальше начинаются некоторые странности. Убедившись, что «с рубежа ХІ-ХІІ вв. Русская земля как нераздельное целое, находящееся в общем держании князей-родственников, перестала быть политической реальностью», дальше мы выясняем, что «тем не менее этническое и культурное единство территорий, входящих в состав Древнерусского государства, сохранилось». Это как получается? Если «в древнейший период (до ХІІ в.)» единая древнерусская народность не сформировалась (как можно понять из вышеприведенной длинной цитаты), то какое же «этническое единство» унаследовали земли-волости «с рубежа ХІ-ХІІ вв.»? Или формирование древнерусской народности происходит уже после того, как «Русская земля как нераздельное целое… перестала быть политической реальностью»? Ведь на той же с. 35 указано: «На обломках Киевской Руси возникли довольно крупные самостоятельные государства. Каждое из них вполне сопоставимо по своим формам и размерам с западноевропейскими раннефеодальными государствами». Как в таких условиях может формироваться «единая древнерусская народность»? Несколько парадоксальная получается ситуация, или же авторы, дающие в одном месте свое понимание понятия «народ (или этнос)», не совсем точно знают, что же они подразумевают под «народностью». Определения же последней почему-то в тексте учебника нет, и я для себя никак не могу понять, когда же и почему она формируется, и почему позже, а не раньше, как «традиционно считалось». Опять вопрос о древнерусской народности лишь запутывает ситуацию: и сказать о ней считается должным, но объяснить, что ж это такое, все равно никто не способен. Такое впечатление, что российским авторам было бы легче об этой самой народности не писать, ибо слишком много вопросов возникает. Легче писать вообще о Руси ничтоже сумняшеся как об истории России (в жанре А. Сахарова) и не поднимать сомнительных тем.

Относительно того, что конкретно считалось «Русской землей», авторы как будто следуют рекомендованной мною логике — т. е. не уточняют. При описании периода раздробленности основное внимание привлекают не отдельные земли-княжества как территориальные образования (традиционный подход), а типы организации власти, или, как сегодня бы сказали, — политические режимы. Выделяются три типа: раннефеодальная монархия, феодальная республика и деспотическая монархия. Первый — это Киевское и Галицко-Волынское княжества, второй — Новгород, третий — Северо-Восток (Ростов, Суздаль, Владимир-на-Клязьме). В этом анализе можно усмотреть либерально-гражданские установки авторов, желающих, дабы ученик делал собственные поучительные выводы о «сквозных проблемах» российской государственности.

Подробнее, чем в других учебниках, здесь рассматривается экспансия Монгольской державы и вполне справедливо пишется, что неожиданное спасение Западной Европы было вызвано смертью в Монголии «великого каана» и необходимостью выбора нового. Внимание авторов к «политическим режимам» позволяет им не сваливать все проблемы с российским деспотизмом на «Иго», а вполне корректно уточнить, что «близость систем управления Северо-Восточной Руси и Орды закрепила и расширила деспотический принцип на территории княжеств, подпавших под гнет завоевателей» (с. 50, курсив мой. — К. Г.). Далее следует грустный рассказ, как владимирские князья приглашали монголов для устранения политических оппонентов. «Дальнейший ход событий на северо-востоке Руси является историей борьбы князей за право распоряжаться этими землями от имени Орды» (с. 51), а не какая-то там борьба за освобождение Русской земли.

Вполне в духе академической монографии одного из авторов И. Н. Данилевского «Русские земли глазами современников и потомков (XII–XIV вв.)» (М., 2001) представлена фигура Александра Невского: он отнюдь не столь «велик», как изображается в других учебниках. Битва на Чудском озере занимает действительно достойное место: не страничное описание «ледового побоища», а одно предложение в перечислении целого ряда сражений с немецкими рыцарями. Достойная роль отведена и литовцам, разгромившим крестоносцев в 1236 г. под Шауляем: «Продвижение завоевателей на восток было не просто остановлено — их отбросили назад, к границам 1208 г.» (с. 54). Помянут и Даниил Галицкий, а окончательная точка в войнах с Орденом поставлена в 1268 г. Раковорской битвой, где победили войска переяславльского князя Дмитрия Александровича. Последний же широкой общественности России практически неизвестен (равно как и сама Раковорская битва), поскольку все думают, что Орден разгромил Александр Невский еще в 1242 г. Кстати, Невская битва 1240 г. в данном учебнике отсутствует (без объяснений), как и в учебнике Н. И. Павленко [30] . Здесь пишется (в пределах одного предложения о Чудском озере) несколько загадочно: «Александр Ярославич, вошедший в историю под прозвищем Александра Невского» (с. 55). А почему под именно таким прозвищем? Возможно, просто не хотелось объяснять, что чрезмерно много популярных выдумок связано с «Невским», а школьникам рано знать, что в российской истории много таких «искажений»… То есть, как со многими другими вещами: то, о чем неприятно говорить, становится «фигурой умолчания». Хотя это тоже некий шаг к истине. Но умолчание никак не поможет юным зрителям российского киношедевра «Александр. Невская битва» (2008), исполненного в жанре «музыка народная, слова ФСБ». Историческая правда — это, детки, для специалистов.

Переходим к Литве:

«Великое княжество Литовское, Жемоитское и Русское в древнерусских летописях и в современной литературе именуют Литвой. Сами жители княжества называли его Русью. И на то были основания: в состав Великого княжества входили почти все крупные политические и экономические центры киевской Руси» (с. 55, выделение мое. — К. Г.)

Далее авторы описывают героическую борьбу жителей княжества на двух фронтах — против Ордена и против Орды. Это — прогрессивный момент, поскольку традиционно в учебниках описывалась борьба исключительно «Северо-Востока Руси», который боролся и не так интенсивно (хотя попытки бывали), да и выступал скорее как представитель Орды, а не ее противник. Делам Литвы и Даниила Галицкого уделено должное внимание. «Таким образом, к середине 60-х гг. ХІІІ в. западнорусские и литовские земли слились в достаточно мощное государственное объединение. Несмотря на династические, этнические и конфессиональные противоречия, оно представляло собой устойчивый политический союз» (с. 56). Осталось выяснить: а что сталось с «единой древнерусской народностью»? Исходя из принципа употребления этого понятия авторами, она как раз должна была укрепиться в пределах Великого княжества Литовского, ибо в отличие от периода распада Руси, когда единство народности «сохранялось», русские земли теперь обрели и единство политическое. Но эволюции этой народности тоже попадают в число «фигур умолчания». Причины этого открываются читателю в следующем параграфе — «Борьба за политическую гегемонию в Северо-Восточной Руси».

В нем мы можем узнать, что «страна восстанавливала силы». Речь, видимо, идет о Руси вообще, поскольку сей процесс «особенно быстро шел на Северо-Востоке». Потом мы с удивлением узнаем, что в этом «сказывалась удаленность от ордынцев» и сложные природные условия («обилие непроходимых лесов и топей»). Хотя некоторое знакомство с географией (например, по картам в этом учебнике) позволяет мне думать, что «Северо-Восток» находился все же ближе к Орде, во всяком случае к ее столице, чем Литовское великое княжество. Суть все же, видимо, не в расстоянии, а в теплых отношениях князей с этой самой Ордой. Жители большей части Руси (в Литве) страдали от несимпатии к Орде, а не от близости с ней. Но последующий вывод авторов нами был вполне (и с грустью) ожидаем:

«Все это предопределило роль Северо-Восточной Руси и входивших в сферу ее влияния Новгорода и Пскова в дальнейшей истории страны (какой? Выделение мое. — К. Г.). Она стала центром консолидации экономических, военных и культурных сил, что в итоге способствовало освобождению Руси от ордынского владычества» (с. 57).

Позвольте, но на предыдущих двух страницах мы прочитали, что «почти все крупные политические и экономические центры киевской Руси» уже вошли в Великое княжество Литовское. Не вошел только Северо-Восток и Новгород со Псковом. Тогда какую такую «Русь» собирался «Северо-Восток» освобождать от «ордынского владычества»? Такое чувство, что только-только решившись на поминание некоего очевидно достоверного факта (например, о вхождении большей части русских земель в состав Литвы, которая их уже объединила «для отражения внешней опасности» — или «защитила», как пишут в другом учебнике), авторы опять сползают в кювет советской схемы с «захватом русских земель литовскими феодалами». И упомянутая перед этим борьба Литвы «на два фронта» вдруг забывается, ибо всплывает патетическая старая тема про богоизбранность «Северо-Востока» для миссии низвержения ордынского ига. Ну что поделать: долго собирались низвергать, долго. Поэтому земли большей части Руси, которые «низвергли» раньше, тоже попадают в «фигуры умолчания». Хотя, возможно, я неправильно понял мысль авторов? Если считать «Русью» только «Северо-Восток» — то все правильно. Однако тоже какая-то глупость выходит: ведь только что «Русью» была Литва (с. 55). А все почему, товарищи? Потому что нигде не говорится о том, что называлось в период Руси «Русью», а что — нет. И не сказано было, где же заканчивается «Русь» и начинается «Россия». Каковы их географические и хронологические пределы. Вот от этого и путаница, и непоследовательность. И «страна» получается непонятно какая.

Поехали дальше. Через две страницы пункт «Начало объединения русских земель». Опять приехали! Только что большую их часть объединило Великое княжество Литовское, а тут все снова… Или предыдущий параграф писал другой соавтор, не договорившись со следующим, в каком состоянии он передает ему русские земли. Вот незадача, и тому пришлось начинать все с начала. Может, имело бы смысл тут просто дать новый старт, сказав: а тут деточки, начинается история не Руси, а России — и все стало бы на свои места. Литва (Русь) — Литве (Руси), Россия — России. Каждый занимается объединением своего. Но как потом объяснить борьбу московских князей с Литвой за древнерусское наследство? Значит, «Северо-Восток» должен максимально долго оставаться единственно правильной Русью, чтобы читатель не заметил несоответствий.

Авторы пишут, что «сама политика Орды способствовала возникновению таких (объединительных. — К. Г.) тенденций, поскольку ордынские ханы всячески стремились укрепить власть великого князя, защищавшего их интересы в Северо-Восточной Руси» (с. 59). А что же тогда «способствовало освобождению Руси от ордынского владычества» (с. 57)? Как могли великие князья желать «освобождения», если ханы всячески стремились укрепить их власть? Странные какие-то люди: кусают руку дающую… Пишется, что «рост относительной самостоятельности русских земель (опять же — каких «русских»? — К. Г.) происходил и благодаря начавшейся в 1359 г. в Орде «Великой замятне»» (с. 59) Ага, «рост самостоятельности» произошел из-за разборок в Орде. Смутное время, неясно было, кто правильный хан, — кто же будет укреплять власть великих князей? Приятно, что авторы отошли от традиционных воззрений на запрограммированность Москвы на историческую миссию, отдавая должное и Твери как «возможному центру объединения русских земель». Но это никак не влияет на традиционную запрограммированность Северо-Востока на объединение остальных «русских земель». Тут воззрения давно знакомые.

В весьма удачных отступлениях, названных «Штрихи к портрету времени», авторы дают читателю возможность понять, как воспринимали определенные явления их современники. Например, ведя речь о Мамаевом побоище (Куликовской битве 1380 г.), автор пишет:

«Мамаево побоище — так в источниках называют Куликовскую битву (1380) — историки рассматривают как ключевой момент в становлении национального самосознания русских людей и поворотный пункт в антиордынской борьбе. Это был переход к вооруженному сопротивлению. Однако такую оценку события в устье Непрядвы получили лишь столетие спустя. Современники же, видимо, считали битву всего лишь одним, хотя и важным, эпизодом, связанным с исполнением Дмитрием Донским своих обязательств перед ханом Тохтамышем. Дмитрий Иванович разбил войско узурпатора Мамая и тем самым очистил престол для своего господина. Недаром одним из первых с победой Дмитрия поздравил именно Тохтамыш. Дальнейшее поведение Дмитрия Ивановича, который в 1382 г. “не посмел руки подняти на царя” и оставил Москву на разграбление ордынцам, как будто подтверждает это. Тем не менее, в конце жизни Дмитрий без разрешения Орды завещал ярлык на великое княжение своему сыну, что явно говорило о росте политического статуса московского князя. Разгром в 1395 г. Тохтамыша среднеазиатским завоевателем Тамерланом позволил сыну Дмитрия, Василию I (1389–1425), приостановить выплату дани. Но опустошительное вторжение в 1408 г. правителя Орды эмира Едигея заставило его возобновить “ордынский выход”» (с. 64).

Эта цитата позволяет нам избавиться от еще одного пафосного исторического момента. Если раньше мы как-то потеряли Невскую битву и сократили Ледовое побоище до одного предложения, то и историческая роль Куликовской битвы у нас явно перемещается в историческое сознание потомков, где уж существенную роль играет идеология, а не реалии прошлого.

И вот мы наконец добираемся до «Объединения русских земель под властью Москвы» (недавно было, мы помним, «Начало объединения русских земель»). То есть это у нас процесс объединения завершается. Но опять же: каких русских земель, если только что мы видели, что большая часть Руси — в Литве? Значит, я был прав в своем предположении, что, по мнению авторов, все русские земли — это северо-восток Руси. Странность какая-то получается: а что тогда делать с главой (всего их девять) «Русь в ІХ — начале ХІІ века», где этот самый северо-восток практически не упоминается, все Киев какой-то? Так где ты, Русь-матушка? Что-то мы тебя потеряли…