Чтение онлайн

Эта идея витала среди шляхетской, духовной, мещанской и казацкой элит, поскольку народ, как всегда, был «в поле», а усиление социального гнета не давало ему времени подумать о высоком (а если б подумал, то не выразил бы, поскольку многих высоких понятий в языке народного люда не было). Поэтому, когда во времена войн Хмельницкого «чернь» поднялась, то оснащена она была вполне очевидным набором представлений традиционного крестьянства (не только украинского) — социальным недоверием или ненавистью к «бездельникам» и господам, религиозной ксенофобией к иноверцам и чужакам, иноплеменникам. Такой «шовинизм» был раздражен и обострен определенными социальными реалиями, поскольку до того в «украинское сообщество» безболезненно врастали многочисленные татары, молдаване, литовцы, поляки, валахи и венгры. Когда «эксплуатирующая» социальная позиция (пан, шляхтич, торговец, ростовщик, арендатор) совпадает с принадлежностью к иноверцам и иноплеменникам в момент, когда народ берет в руки вилы горькая судьба «ляхов» и «жидов» (то есть людей, ассоциируемых с несправедливым порядком и властями плюс их чужеродность) была очевидна. Народный гнев в своем апокалиптическом экстазе поджога и резни, запале ответных карательных акций и ответной мести за них часто срывал попытки более толерантных, сдержанных и «политкорректных» украинских элит стабилизировать ситуацию и укрепить государство. Так было и в XVII, и в ХХ вв.

Этим пассажем о «русском бунте» я хочу напомнить о том, что социальный фактор играл противоречивую, двусмысленную роль в становлении украинских государственностей и реалиях украинского национализма. С одной стороны, народные низы были перманентным неистощимым человеческим этническим ресурсом для пополнения рядов грамотных, «сознательных украинцев», а с другой — их политическая культура в первых «политических поколениях» грешила очевидной узостью кругозора, что для самоопределения в Большом Мире явно недостаточно. Украинские селяне создали себе кумира, «украинскую мечту» в виде казака-анархиста, которому не нужны никакие власти, — он один, гордый и свободный «степной орел». Но слишком часто получалось, что казакам не были нужны в том числе и власти собственные, украинские, вследствие чего потом появлялись власти чужие, которые уже не питали к казакам никакого родственного пиетета. Сегодня мы знаем, что анархистский идеал так же красив, как коммунистический, но и так же недостижим. «Свободный союз свободных индивидов» является практически гарантией утраты любой свободы, если рядом есть более прагматичные и жесткие силы. В истории Украины «республик Махно» были десятки и сотни, они возникали в условиях хаоса и быстро гибли при стабилизации. Можно говорить и о некоем сложившемся за столетия пороге социальной самоорганизации для украинцев, который им неплохо бы в своих интересах преодолеть хотя бы в XXI в. Примат приватных и региональных интересов слишком часто губил попытки создания «общего дома».

Но вернемся в XVII в. Противоположность описанным анархическим свойствам украинского характера являл собой уже упомянутый великий запорожский гетман Петро Конашевич-Сагайдачный, символизирующий собой начинающуюся смену элит тогдашнего украинского общества. Эта смена была обусловлена и вымиранием княжеских русских родов. Вымерли (или прервались их мужские линии) Острожские (1620), Збаражские (1631), Пронские (1651), Корецкие (1651) и другие. Их наследство перешло к родственным польским кланам, которые начали концентрировать в Поднепровье огромные земельные ресурсы, — к Замойским, Любомирским, Конецпольским. Эти были уже детьми Польши и совсем иначе относились к «еретикам»-аборигенам. Патриархальность старорусской жизни уходит в прошлое и совпадает с началом окончания сроков колонизационных льгот для поселенцев Поднепровья. Отрабатывать чужому пану-иноверцу за землю, единолично поднятую из целины в поте лица и с мушкетом за плечами, никому не хотелось, особенно вблизи казачьих краев. Параллельным процессом стал переход в католичество иных великих родов, самым ярким примером чего стали Вишневецкие. Дмитро в середине XVI в. был вождем казаков, а Иеремия (Ярема) в середине XVII в. стал их самым страшным врагом. Былая успокоенность посредством пребывания в верхних властных сферах русских православных князей как генетических защитников Русской земли сменилась теперь подозрениями, часто обоснованными, в кознях и покушениях магнатов-«королят» на давние вольности коренной людности.

Борьба с этими кажущимися или реальными покушениями на давние установления и дала с 1590-х по 1638 г. регулярные восстания казаков, которые вооруженным путем пытались выторговать себе расширение Реестра, содержащегося на коронные деньги, и иные сословные привилегии. Незакрепленность казачества в официальной социальной иерархии Речи Посполитой являлась основной причиной этих выступлений: вооруженный и полный риска («рыцарский») образ жизни, благородная миссия борьбы с исламом и защита края исключала казаков, особенно потомственных, из числа пахарей-крестьян. Они часто происходили из русских «панцирных бояр», «замковых земян» или мелкой шляхты, то есть были извечными воинами. Поэтому они и видели свой статус достойным такой их миссии — равным с правами шляхты, которая своим объемом гарантий свободы и чести, а также активным участием в управлении весьма большой страной представляла для тогдашней Европы исключительный пример одновременно благородного сословия и политической нации. Немногочисленный «Реестр» делил казаков на реестровых и низовых (запорожских) и был для последних основным желанным этапом на пути надежной военной карьеры на королевской службе. Реестровцы, несшие в основном гарнизонную службу в крепостцах и городах, представляли собой респектабельную прослойку населения, наиболее близкую к шляхте (часть из них таковой и была).

Цена демократии

Два лика казачьей Украины: гетман Петро Сагайдачний (гравюра 1622 г.) и Казачья Рада на Сечи (рисунок 18 в.). Сильная гетманская власть воплощала в себе потенциал создания государственности и усиления политической роли Украины в Речи Посполитой, а анархическая демократия Сечи чаще всего выступала тормозом этого процесса.

Прописанные в советских учебниках истины о борьбе казаков за свободу народа не совсем правдивы, поскольку потомственные вооруженные люди, ежегодно воюющие против грозных врагов, не могли себя воспринимать равными с селянами-«гречкосеями». «Перегородки» между мелким шляхтичем, боярином, мещанином или казаком были невысоки, а вот относительно селян этого сказать нельзя. При разрешении конфликта с властями (через компромисс или подавление бунтовщиков) никакие права «народа» и «Украины» не упоминались (разве что отождествить казаков с Украиной и народом — но они были лишь одним из сословий), кроме религиозных вопросов. По сути, со времен Дмитра Вишневецкого Войско Запорожское представляло собой особую корпорацию, экстерриториальное военное сообщество, готовое целиком или составными частями пойти «искать рыцарский хлеб» в любую соседнюю и далекую страну. К таким «рыцарским хлебам» относится и осада фландрского Дюнкерка вместе с французами в 1637 г. — наиболее дальний рейд запорожцев. Понятно, что Войско имело особую связь с Великим Лугом и Диким Полем, с Сечью и украинскими землями как основным источником рекрутирования новых казаков, местом их поселения при обзаведении хозяйством и сродственной общностью православных людей. Но свои отношения с польскими, татарскими, русскими властями они вели от имени этого мобильного войска, которое могло сидеть на Сечи, а могло ее перенести на другое место, растечься по какой-то территории или переселиться в другую страну (турецкие владения), как это делали дважды, спасаясь от карательных экспедиций российских войск при Петре и Екатерине в XVIII в. Поэтому многочисленные и любовно собранные советскими историками послания казаков к русским царям с просьбой о разрешении перейти под их «высокую руку» были на самом деле лишь обычными предложениями послужить соседнему государю, пока в Речи Посполитой нет достойного ратного хлеба в этом году или степь чрезмерно спокойна и негде себя применить. Поэтому как «просились» казаки к царю, так и спокойно против Москвы воевали — и в Ливонскую войну, и во время русской Смуты.

Прописанные часто в украинских учебниках и популярной литературе истины об извечных желаниях запорожцев создать украинское государство и достичь независимости — тоже разновидность мифа, правда, уже не социального, а национального. С Запорожья, конечно, начиналась революция Хмельницкого, но и ему, и его наследникам-гетманам оно доставило столько проблем, что иногда неясно было, кто же больший враг молодого украинского государства: свои казаки или чужие войска?

Пока регулярные оружные выяснения отношений с Короной Польской не перешли рубикон в 1648–1651 гг., Войско искренне считало себя войском Его Милости короля Речи Посполитой и никогда не поднимало вопросы о каком-то суверенитете, выходящем за пределы сословных привилегий. Представления той эпохи не были способны заронить в умы ее людей понятия, которых у них быть не могло и которых поэтому не существовало в их реальной жизни. Старая Русская земля, Украина, имела свои права и обычаи, освященные давностью лет, польские короли присягали подданным соблюдать их давние права и вольности, т. е. все «в принципе» было окей, да и кто мог позволить себе покуситься на богопомазанность монаршей власти? Посему казацкие восстания — это политико-юридические региональные конфликты, в которых аргументы сторон сначала испытывались на бранном поле. Сначала вояки энергично рубились, выясняя, чья рука крепче и чье военное счастье сегодня «удачней», а потом спокойно садились за стол переговоров со своими вчерашними врагами — эдакий «спорт для рыцарства».

Попытался территориально и идеологически привязать Войско к Украине именно Петро Сагайдачний, выдающийся политик, «военный менеджер» и полководец. Этому гетману удавалось сочетать железную дисциплину, четкую регламентацию устройства и структуры Войска Запорожского, сохранение корректных отношений с Варшавой и достигать при этом самых громких успехов в войне против неверных (его Морские походы) плюс параллельно еще и поосаждать Москву в борьбе за династические интересы польского королевича Владислава. Он же и вступил со всем Войском Запорожским в Киевское братство, запуская ниточку духовного и идейного контакта наибольшей военной силой Руси и ее древнего сакрального центра. Казачество начало брать на себя определенные обязательства по отношению к украино-русскому православному сообществу.

Посильный вклад западных картографов: «Украина» становится страной, но при этом отличается от «Окраины»

Есть человек, заслуги которого перед Украиной явно превышают любую банальность вроде давно дискредитированного звания «Герой Украины». Это — французский военный инженер и картограф Гийом Левассер де Боплан, который в 1630–1647 гг. служил польской короне в юго-восточных воеводствах Речи Посполитой. Издав в результате своих наблюдений и исследований «Общий план Диких Полей, а проще говоря Украины. С соответствующими провинциями» (Гданьск, 1648), он запустил в обиход европейских картографов географическое название «Украина», привязанное к Надднепрянщине и являющееся синонимом «страны казаков». Успел он, прямо скажем, вовремя. В год издания его карты вспыхнуло восстание Хмельницкого, привлекшее к себе внимание широкой «западной общественности». Гравировал его карту все тот же голландец Хондиус, резцу которого принадлежат и две весьма известные гравюры с портретом гетмана (с ослиными ушами и без оных). В те времена карты одного автора могли переиздаваться (с небольшими исправлениями) на протяжении полувека и более; переизданий Боплана тоже было множество, в разных городах и странах. Можем взглянуть, например, на картуш руанского издания 1660 г. (1): название «Украина» уже заняло свое место в европейской географии.

Достойным итоговым результатом подобных «называний» можно считать карту Йохана Гоманна из Нюрнберга 1712 г. (2), основанную на тех же картах Боплана, но учитывавшую актуальные политические и военные события. На картуше фигурирует гетман Мазепа (сидит в окружении своих сторонников); обозначено место Полтавской битвы 1709 г., ну и (что приятно), на том же картуше написано уже не просто «Дикое Поле, а проще говоря…», а конкретно: «Украина или Земля казаков».

Что же до карты 3 («Новейшая карта Росии», 1638 г., фрагмент), созданной неоднократно бывавшим в Москве (и пользовавшимся местными картами) голландским купцом и картографом Исааком Массой при участии все того же вездесущего Хондиуса, то она нам укажет, где именно в России находилась «Окраина». С «Украиной» она явно не совпадает, но является действительно южной окраиной Московского государства. Она пребывает в московской части Дикого Поля, далеко на восток от Чернигово-Северщины — т. е. где-то в верховьях Дона. Итак, у России Окраина, конечно, была, но это явно не Украина.

Источники: Україна на стародавніх картах. — К.: ДНВП «Картографія», 2006; 2009.

20 тысячам казаков Сагайдачного Речь Посполитая должна была быть благодарной за условия Деулинского перемирия 1618 г., позволившего ей вернуть из московских рук утраченные ранее Смоленск, Чернигов и Новгород-Северский. Поход казаков через московские земли оставлял после себя руины и опустошения, хорошо характеризующие тогдашнюю «солидарность православных», тягу к «воссоединению» и «восточнославянское братство».