Чтение онлайн

Постепенно путешественники открывали в малороссиянах тонкие и даже порою благородные черты: патриотизм (за веру, царя и отечество готовы жизнь положить), память о славных предках (казацких), некий эстетизм, склонность к любовным переживаниям, отраженным в развитой песенной лирике. В общем, потом уже не так противно, как если впервые «преющего хохла» встретить. Значимым последствием всех этих романтических переживаний стал получившийся образ «украинского крестьянского народа», самодостаточного во всех своих проявлениях. Образ этот долго и с трудом потом изживался, особенно любимый и лелеянный «хлопоманами» и народниками, он и доныне часто формирует стереотипное представление об украинцах — и вне Украины, и (что хуже) внутри. Особенно он оказался потом вреден для реализации украинских национальных притязаний в 1917–1921 гг., когда сыграли свою печальную роль социальные приоритеты социалистов-народников.

Отдельный вопрос — восприятие тогдашними россиянами украинских земель вне трех (вернее, двух с четвертью) малороссийских губерний (Черниговская, Полтавская и «огрызок» вокруг Киева, к которому после разделов Польши присоединили Правобережье) и Слободско-Украинской (а потом Харьковской) губернии с центром в Харькове. По сути, для русского человека Малороссия была чрезмерно пестрой, например, обилием живших там евреев, на то время вообще мало знакомых русским. Малороссия делилась для русских на полесскую зону (Черниговщина), население которой они называли в своих «впечатлениях» «литвины», и степь — очевидные казацкие края. А дальше — Причерноморье, уже часть Востока, обломок Турции. За Киевом начиналась бывшая Польша, и для восприятия этих краев, принадлежащих польским магнатам, как «законной части русского наследства» и, соответственно, продолжения Малороссии понадобилось полстолетия и два польских восстания. Там к ХІХ в. казаков не осталось (повстанцы-гайдамаки были подавлены еще при Польше, но, правда, российскими войсками). Потому для русских в тамошней истории сначала была княжая Русь, а потом сразу пошла Польша, продолжавшаяся до ее разделов, то есть до конца XVIII в. Случались и неожиданные вещи, такие как разговор русского путешественника Глаголева в 1823 г. в Перемышле с австрийским солдатом, назвавшимся «русским»: «Итак, добрые галичане еще не забыли, что они были некогда детьми Святой Руси и братья нам по происхождению, по языку, по вере». Австрийская Галиция еще оставалась «терра инкогнита».

Нерусские путешественники (закарпатцы, поляки, немцы) видели на всем протяжении украинских земель больше общего, чем различий, в отличие от путешественников русских, малознакомых с пестрым центральноевропейским миром. Зориан Доленга-Ходаковский, археолог, этнограф и авантюрист, популярный в России в 1810–1820 гг., по-новаторски подошел к оценке разницы между Северной и Южной Россией, внедряя такие (в современном понимании) критерии, как материальная и народная культура, фольклор, указывая на необходимость использования в исследованиях данных не только летописей, но и археологии. Для него Южная Русь (Левобережная, Правобережная и Западная Украина) была большим своеобразным культурным пространством в славянском мире.

Как пишет Алексей Толочко, идею о «большой» Южной Руси развили двое закарпатских русинов — Иван Орлай, директор Нежинского лицея, и гиперславянский патриот Юрий Венелин (для которого почитай все в Европе были бывшими или настоящими славянами). Орлай предполагал, что «южнорусский народ» не ограничивается одними малороссиянами, а проживает под властью нескольких суверенов. Венелин, получавший материальную поддержку от России для своих «славянофильских исследований», вообще важную вещь учинил: он считал, что «малороссийский диалект» — неправильный термин, а на самом деле это — «южнорусский язык», на котором говорит около 20 миллионов человек в России, Галиции, Польше и северной Венгрии (Закарпатье).

Попадая в результате в «корзину» малороссийской истории, пространство от Киева до Львова настолько расширяло эту «Малороссию», что позволяло поднимать вопрос о существовании не маленькой Малороссии и большой Великороссии, а Южной и Северной России, что весьма осложняло понимание единого русского исторического процесса, так изящно и, казалось бы, исчерпывающе описанного Карамзиным. Открытие Южной России требовало объяснить ее непохожесть на Северную, то есть старый вопрос — а хохлы откуда взялись, если Русь — в Киеве, а русские — в России?

Тем временем вопрос приобретал политический контекст: в 18301831 гг. восстали поляки, и российские власти задумались над тем, как бы подрезать крылья бунтовщикам хотя бы на историческом фронте и вышибить у них из-под ног «восточные кресы (окраины)» уже, казалось бы, похороненной Речи Посполитой. Вместо закрытых Виленского университета и Кременецкого лицея организовывается Киевский университет св. Владимира (1834), для «исторической русификации» края создается археографическая комиссия «для сохранения русских древностей». Нужно было обосновать исконную русскость этих территорий. Возникает мысль, что непольское и некатолическое крестьянство Правобережья — это реликт киево-русских времен и, соответственно, часть «южнорусской народности». Но опять же, откуда эта «народность» здесь взялась? Против Польши она полезна, но что тогда делать с Россией — ведь какие-то эти «исконные» получаются «нерусские»? На какие «ноги» Россию тогда ставить? Выходит, что Россия пользовалась всеми статусами «древнерусского наследства», но не могла объяснить отсутствие великороссов на землях Древней Руси.

Не скажу, что этот вопрос так уж не давал спать российской элите, замечу лишь, что это беспокоило ее в политическом смысле «польской проблемы» и озадачивало в научном аспекте российских историков, ибо они видели противоречие в объяснении того, «откуда есть пошла Русская земля». Стало ясно, что она таки из Киева «пошла», но вот куда и когда?

На вполне еще тихом украинско-русском историческом фронте с 1820-х годов мы имеем два основных текста: анонимная «История русов» и «История Малой России» Дмитрия Бантыш-Каменского. Первый труд, словами уже цитированного Алексея Толочко, «автономисткий и романтичный», второй — «официозный и “академичный”». «История русов» представляла собой всплеск малороссийской идентичности в духе казацких летописей: идеи договорных отношений с Москвой и ущемления вольностей, героики и славных традиций, что обусловило популярность этого произведения среди тогдашней публики, вплоть до Пушкина, Рылеева, Срезневского. «История» Бантыш-Каменского в четырех томах была тоже вполне удачным и более научным трудом, правда, лишенным чрезмерной эмоциональности. Особенностью обоих произведений является практически полное отсутствие в них Древней Руси и пристальное внимание к временам казацким. Поэтому ни неизвестному нам автору «Истории Русов», ни Бантыш-Каменскому за это «ничего не было» — все не без пользы почитали, получили эстетическое и научное удовольствие.

Но замечу, что настоящий украинский национализм вырос не только из этнографических показателей отличия украинцев от других славян, но прежде всего из спора по вопросу о происхождении «южнорусского народа». Есть просто данность (этнография), а есть процесс (история), а если есть процесс развития, значит, есть жизнь и судьба — то, за что обычно борются гораздо энергичней, чем за этнографию. Пока активисты украинского движения занимались просветительством народа и местным патриотизмом, принципиальный вопрос решался в баталии за исторический статус: чем глубже корни, тем больше прав. Параллельно длилась баталия за статус украинского языка.

Долгий XIX в.

Здесь показано разделение Украины в течение «долгого XIX в.» (1795–1914). Внутренние административные границы (российские губернии и австро-венгерские коронные края) даны на 1914 г., но границы межгосударственные уже давно устоявшиеся — с 1772 (Галиция — австрийская), 1793, 1795 (Правобережье, Подолье и Волынь — российские) и 1812 (Бессарабия — российская). Отобранное у Речи Посполитой (Правобережье, Подолье и Волынь) стало «Юго-Западным краем» — землей российских властей, польских помещиков и украинских крестьян. Стабильность этого разделения Центрально-Восточной Европы между двумя империями в XIX в. нарушали лишь польские восстания 1830–1831 гг. и 1863 г. в России, а также 1846 г. в Австрии и национально-демократические революции в Австрийской империи 1848–1849 гг. Почти все из вышеуказанного было подавлено российскими войсками. Ни одна из империй не была в корне заинтересована в активизации украинского движения в любой форме — от культурной до политической. В отличии от вечно беспокойных и бунтующих поляков украинцы в своих ипостасях малороссов, хохлов и русинов были тихи и незаметны. Тем более удивительно, что из этой тихой заводи в ХХ в. неожиданно для всех «вынырнуло» украинское государство.

Началось все с Михаила Погодина (1800–1875), русского историка и академика, и Михаила Максимовича (1804–1873), первого ректора Киевского университета, натуралиста, этнографа и историка. Михаилы вступили в полемику в 1856 г. по поводу одной идеи Погодина. Он пытался ответить на вопрос о том, откуда же взялись на Руси малороссияне. Его версия была следующая: после татаро-монгольского нашествия население Среднего Поднепровья, спасаясь от этой страшной угрозы, мигрировало на северо-восток, подальше от Орды. Им-то на смену и пришли малороссияне, жившие до того в Карпатах, Галиции, Волыни и Подолье, а часть из них, смешавшись в степи с торками, берендеями и прочими тюрками, стала потом казаками. Это и должно было, собственно, объяснить, почему великороссы — в России, а исконная Русь — в Малороссии.

Важным был еще момент языка: Погодин считал древнерусский книжный еще и разговорным и выводил отсюда близость древнерусского книжного и нового русского — и явную непохожесть древнерусского и малороссийского. Нам сейчас критиковать Погодина не имеет смысла, поскольку такая массовая миграция до сих пор неизвестна ни из письменных источников, ни из археологических данных, и мы небезосновательно предполагаем, что древнерусский книжный отнюдь не был разговорным (вне элиты уж точно). Важно другое: Максимович зацепился за эту миграцию великороссов и стал ее отрицать в том смысле, что какой народ в Киеве был, тот и остался, и никто с Карпат не спускался. Украинские патриоты ценят Максимовича за отстаивание украинского права на древнерусское наследие, которое не «переехало» в Москву.