Чтение онлайн

Осуждение Н. Скрыпника и его самоубийство лишь усилили кампанию по разгрому национального движения и «вычищению» врагов из всех сфер общественной жизни. Еще на Пленуме в июне 1933 г. П. Постышев заверил аудиторию в том, что «выкорчевывание разгромленного врага» будет продолжаться и дальше. Неудивительно, что наиболее «засоренными» вредительскими, контрреволюционными, националистическими «элементами» были названы Наркомпрос и вся система органов просвещения Украины [1251] . Поэтому их чистка велась ударными темпами. В ноябре того же 1933 г. на Объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) П. Постышев докладывал, что из системы Наркомпроса было вычищено свыше 2 тысячи «националистов» и «белогвардейцев», 300 научных работников, а из 8 центральных советских учреждений – свыше 200 руководящих работников не ниже уровня заведующих отделами и секторами [1252] . За 1933 г. в областных управлениях Наркомата по политическим мотивам оказалось заменено 100 % руководства, в районных – 90 %. 4 тысячи учителей были уволены как «классово враждебные элементы» [1253] . Чистка коснулась и сотрудников институтов. Из 29 директоров педагогических вузов было уволено 18, лишились места 210 преподавателей [1254] .

Далеко не все из них были репрессированы. Но со временем, в связи с другими кампаниями, многие из тех, кто был просто освобожден от занимаемой должности, попадал в категорию подследственных, затем заключенных, а некоторые и расстрелянных. Масштабы чистки системы Наркомпроса, по словам В. Затонского, позволили нанести украинской контрреволюции губительный удар. Но в то же время, утверждал нарком, «из системы НКПр еще не вычищена вся… контрреволюционная сволочь», а значит, чистки должны были быть продолжены и дальше [1255] .

Враги оказывались повсюду – в МТС, в колхозах, в органах Наркомзема (ведь они собирались «морить голодом» украинских трудящихся). По этим структурам, а также по всем организациям, связанным с сельским хозяйством (включая научные, например Всеукраинскую академию сельского хозяйства), прокатилась волна репрессий. На них возлагалась ответственность за «прорыв» на «хлебозаготовительном фронте» (так большевики предпочитали называть голод). Например, 27 апреля 1933 г. состоялось судебное заседание по делу раскрытого «украинского филиала вредительской организации» в системе органов Наркомзема. Не в последнюю очередь репрессии коснулись представителей сельской интеллигенции [1256] .

Вообще, количество врагов, как и скорость их ликвидации, по сравнению с предыдущим периодом выросла в несколько раз. Если в 1930–1932 гг. было «раскрыто» три подпольные организации, то в 1933–1937 гг. – уже двенадцать [1257] . Останавливаться на них, равно как и подробно прослеживать ход репрессий в области культуры и чисток партийного и государственного аппарата, в данном случае не имеет смысла. Это особая, заслуживающая не одного серьезного исследования проблема. Но вкратце сказать о ходе чисток все же стоит.

Основным объектом в борьбе с украинским национализмом продолжала оставаться его главная носительница – интеллигенция. Помимо чистки системы образования, развенчания исторических школ, принципов разработки литературного языка и их философского обоснования, реорганизация затронула и литературу. Еще 23 апреля 1932 г. вышло постановление ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций». ЦК считал необходимым покончить с групповщиной в литературе, ликвидировать все ассоциации пролетарских писателей и объединить всех писателей, «которые поддерживают платформу советской власти и желают принимать участие в социалистическом строительстве» в один союз советских писателей (с созданием в нем коммунистической фракции). Аналогичные союзы предполагалось создать и в других областях искусств [1258] . Множество литературных организаций, а вместе с ними и плюрализм мнений, различные идейные установки уходили в прошлое.

Одновременно усилился контроль за идейным содержанием произведений. На Украине особенно внимательно следили за тем, как «инженеры человеческих душ» обыгрывают национальный вопрос. Скажем, роман М. Ивченко «Робітні сили» был квалифицирован как националистический, поскольку его основной идеей была «борьба за возрождение нации» [1259] . По решению ЦК КП(б)У были проверены планы книгоиздания и писательские кадры, определены «ненадежные» книги и авторы. Например, в 1933–1934 гг. был наложен запрет более чем на 200 произведений, квалифицированных как националистические [1260] .

Не обошлось и без репрессий. Например, среди 148 участников уже упомянутой УВО были писатели О. Вишня (П. Губенко), Б. Антоненко-Давидович и др. В мае 1933 г. был арестован бывший боротьбист, член КП(б)У, ваплитовец и главный политический редактор Госиздательства Украины М. Яловой (Юлиан Шпола). 13 мая застрелился Н. Хвылевой. В своем предсмертном письме в ЦК КП(б)У (письмо не сохранилось, и его содержание известно со слов писателей – друзей Хвылевого, которые якобы успели его прочитать. При этом с достоверностью утверждать о его содержании не представляется возможным) он обвинял верхушку партии в перерождении, предательстве дела революции и украинского народа. Кстати сказать, литераторы удостоились особой «чести» – персонального процесса над группой писателя Н. Зерова (февраль 1936 г.). Среди арестованных оказались М. Драй-Хмара, М. Вороной, П. Филипович и др. [1261] Также был репрессирован и ряд единомышленников Н. Хвылевого из числа «новых европейцев».

Раскрытие тех или иных организаций только активизировало репрессии, вовлекая все новые группы интеллигенции в поле зрения советских спецслужб и выдвигая против них новые обвинения. Репрессии не минули ни одно учреждение или организацию. Чисткам подверглась высшая школа (ВУАН, ВУАМЛИН, научные институты и др.), НИИ строительства, Институт литературоведения имени Т. Г. Шевченко, Институт советского строительства и права, Институт украинской культуры имени Д. И. Багалия, музеи, особенно исторические [1262] . Не обошли репрессии стороной и работников системы среднего и специального образования, издательств (например, «Молодого большевика», «Руха», «Книгоспилки», Государственного издательства УССР, «Мистецтва»), сотрудников Киевского и Харьковского художественных институтов, театра «Березиль», возглавляемого известным режиссером галицийцем Л. Курбасом.

«Враги» нашлись и в области искусств, литературоведении, книгоиздательстве, в хоровых и музыкальных коллективах [1263] . Скажем, в изобразительном искусстве таковыми были объявлены М. Бойчук и его школа, творчество которых было признано вредным. Среди многих обвинений (оторванность от жизни, отход от реалистических традиций), которым подвергалась школа М. Бойчука, значилась ориентация на «западный формализм», стремление объединить с ним «украинскую архаику», приемы иконописи. Главным обвинением стала «смычка с хвылевизмом» и ориентация на «европейские нормы». В 1936 г. М. Бойчук и ряд его соратников (не только этнических украинцев) были расстреляны [1264] .

Далеко не все участники культурных обществ и объединений обвинялись в национализме и прочих политических преступлениях. Многим в вину ставились «идеализм», «церковщина», «отрыв от масс», аморфная «буржуазность». Даже те деятели искусства или творческие коллективы, которые обвинялись в национализме, могли зачастую не иметь к нему отношения: просто уж очень убойным и, главное, абстрактным, далеким от творчества многих из них было это обвинение. Конечно, попадались среди репрессированных и настоящие националисты, те, кто в своем творчестве акцентировали на национальном факторе много внимания или разделяли соответствующее мировоззрение. В те годы были репрессированы многие бывшие участники украинского движения. Идеологическое развенчание и организационный разгром шли вместе с физическим устранением его адептов.

Но было бы наивно полагать, что Сталин или другие «украиножёры» в Москве вынашивали планы ликвидации украинской культуры как таковой, о чем можно узнать из многих научных и околонаучных работ, как выходивших в эмиграции, так и издаваемых на Украине. Партия и не собиралась этого делать. Существование украинской национальной общности и государственности никем не ставилось под сомнение. Социально-экономические условия того времени (индустриализация, урбанизация и вызванные ими изменения в социальном и культурном состоянии общества) оставляли благоприятную возможность для других вариантов национальной трансформации малорусского этноса (или его частей), прежде всего в русскую национальную общность. И таким образом создавали вполне реальную возможность не только для внесения корректив в проведение национальной политики, но и (при желании) позволяли пересмотреть курс в целом. То есть отменить украинизацию, искусственное навязывание населению (по крайней мере, его значительной части) украинской идентичности и создание украинской нации со всеми ее атрибутами, государственностью и т. д. Но ничего этого не произошло. Более того, сам курс на создание украинской нации и культуры никто и не думал сворачивать. Речь всего лишь шла о том, чьими руками она будет создаваться: партийно-большевистскими или руками национальной интеллигенции – и какой она будет по содержанию. С середины 1934 г. кампания по борьбе с национализмом пошла на спад. Масштабы репрессий и чисток по обвинениям в принадлежности к когорте украинских националистов в середине 1930-х гг. не шли в сравнение с тем, что было в первой трети десятилетия. Украинизация прессы, научных учреждений, госаппарата не только не прекратилась, но даже усилилась. Никуда не делись и украинская литература, искусство и т. п.