Чтение онлайн

– Плевал я на ваши договоры о секретности! Альберт псих, затеял хрень жуткую!

Наутро вездесущие папарацци, подкараулив выпущенного из каталажки рокера, принялись задавать ему вопросы о Вознесенском, и парень простонал:

– Отвяньте! Перебрал вчера, ни фига не помню.

– Ты ругал Альберта, – напомнили репортеры, – и кричал, что в курсе его нового проекта.

Рокер неожиданно ответил:

– Вознесенский заказал нашей группе музыку. Это все. Больше, честное слово, я ничего не знаю.

Если учесть, что рок-коллектив, о котором шла речь, исполнял песни исключительно собственного сочинения и в них практически не было приличных слов, а солист часто выходил к зрителю почти голым, то станет понятно изумление журналистов. До сих пор Берти предпочитал классический репертуар. Что заставило режиссера изменить своей привычке? Или он решил сделать эпатажное музыкальное оформление пьесы своего любимого Шекспира?

Но время шло, а Вознесенский не объявлял о премьере, и постепенно болтовня о будущей гениальной постановке Альберта Сергеевича сошла на нет. Середина девяностых двадцатого века оказалась не самым простым временем для российского театра. Народу тогда было не до зрелищ, он хотел хлеба [11] . Большинство актеров и режиссеров осталось без работы, каждый выживал, как мог. Одни работали таксистами, продавцами на рынках, другие укатили за рубеж, третьи все же пытались ставить спектакли и снимать кино. Когда жизнь стала налаживаться, в кинематографе и на театральной сцене появилось много новых людей. О Берти забыли, а потом и вовсе сочли его умершим.

Таткина замолчала, а я сказала:

– Ты так много знаешь о Вознесенском. Была с ним знакома?

Ольга вдруг покраснела.

– Нет. Просто собирала материал об Альберте Сергеевиче, я в его фанатках состояла. Меня раньше все о нем интересовало, с одним поговорю, с другим, с третьим… Сейчас уже этим не занимаюсь, поняла, что человек он был не очень хороший. Но гений – стопроцентно.

Костюмерша скосила глаза в сторону и резко сменила тему:

– Ты видела у Розалии серьги Картье?

– Да, – кивнула я. – Она о них постоянно говорила.

– Их нет, – медленно произнесла Ольга.

– Посмотри слева, – улыбнулась я. – Красная бархатная коробочка стоит прямо у зеркала.

Таткина подошла к столику.

– Глаголева врунья. Всем рассказывала, что является ученицей Альберта, но на самом деле никогда даже близко не подходила к нему.

– Глупо врать, когда тебя могут мгновенно разоблачить, – пожала я плечами.

Ольга сложила руки на груди.

– Альберт уже ничего возразить не сможет, Алферова тоже покойница. Один раз Клюев при мне сказал Розалии Марковне: «Что-то не припомню тебя в постановках Вознесенского». А та не моргнув глазом заявила: «Я была занята в «Укрощении строптивой» в роли Катарины». Но Иван Сергеевич решил вывести лгунью на чистую воду и сказал: «Нет, Катарину исполняла Лидия Вронская. Я несколько раз был на спектакле, исключительно ради Лидуси, у нас с ней, когда состоялась премьера, роман был». Роза не смутилась, наоборот, поперла на Ивана танком: «Ты спал с Лидой? Эка новость! Легче назвать тех, с кем она не кувыркалась в постели. И сколько ваша любовь длилась? Неделю?» – «Пару месяцев», – вынужденно признался Клюев. А Розалия ехидно продолжила: «Сомневаюсь, что, расплевавшись с Вронской, ты продолжал ходить на спектакль. Я числилась во втором составе, выходила на замену, когда Лидия запивала. У нее были большие проблемы с алкоголем. Надеюсь, пристрастие Вронской к спиртному ты отрицать не станешь?» Клюев стушевался. И тут Мускатова, в присутствии которой велась беседа, возьми да и скажи: «Розалия Марковна, вам же всего тридцать лет с небольшим, не понимаю, как вы могли оказаться в дублерах у Вронской, той к семидесяти!» У Глаголевой сделалось такое выражение лица…

Таткина засмеялась, но тут же продолжила:

– К чему я так долго распинаюсь о Розалии? Брешет она художественно, но иногда и правду говорит. Серьги у нее действительно дорогие, но в коробке их нет. Степанида, я понимаю, ты молода, хочется многое купить, а зарплата не позволяет. Никому ни словом не обмолвлюсь о том, что ты совершила, если сию секунду вернешь подвески.

– Я не имею привычки брать чужие вещи, – отрезала я.

Оля схватила со стола коробочку и подняла крышку.

– Но сережек-то нет! Сами что ли убежали?

– Наверное, они у Розалии Марковны в ушах, – предположила я.

– Нет, – протянула Таткина, – они у гримерши в сумке.

– Я работаю визажистом, – возразила я, – и никаких сумок при мне нет.

– А карманы? – нахмурилась Таткина.

Я подняла руки.

– Ни одного нет. Теперь ты заявишь, что я их проглотила? Лучше не озвучивай глупость, там столько карат, что я бы сразу подавилась. Встречный вопрос: а не у тебя ли сережки? Обычно громче всех «Лови вора!» кричит сам вор.

Таткина сделала шаг вперед.

– Как ты смеешь? Знаешь, с кем ты разговариваешь?

– С костюмершей театра «Небеса», чьей зарплаты за сто лет не хватит на покупку одной такой серьги, – отрезала я.

– Я актриса! – засверкала глазами Ольга. – Костюмершей работаю временно, жду роль!

Мне бы промолчать, но я обиделась на Ольгу, посчитавшую меня воровкой, поэтому не сдержалась.

– Правда? Почему же сейчас, когда выяснилось, что Розалия Марковна выбыла из строя, ты не вызвалась играть Джульетту? Упустила шанс продемонстрировать свой талант. Или испугалась сцены? К тому же у тебя на плече висит сумка. Ну-ка, покажи, что там внутри! Специально нападаешь на меня, чтобы без проблем вынести краденое?

Таткина замахнулась. Я поняла, что она намерена пустить в ход кулаки, хотела выскочить в коридор, но тут дверь распахнулась. На пороге появилась… Розалия Марковна в костюме Джульетты. В ее ушах переливались серьги от Картье.

Я уже знала, что Глаголева находится в больнице, а роль юной возлюбленной Ромео исполняет Лариса, ближайшая подруга погибшей Фаины, но все равно в первую секунду, увидев перед собой фигуру в расшитом пайетками и стразами платье, растерялась.

Таткина ойкнула, но уже через мгновение опомнилась и накинулась на девушку:

– Воровка! А ну снимай немедленно украденное!

Лариса обернулась:

– Лев Яковлевич, это кто?

Таткина покраснела и попятилась к стене.

Из-за спины Ларисы выкатился маленький, лысый, смахивающий на шарик для пинг-понга мужичонка в вельветовых штанах, делающих его еще круглее – главный режиссер и владелец славного театра «Небеса» Обоймов.

– Где, душа моя? – поинтересовался он, пытаясь повернуть свою толстую шею.

Лариса бесцеремонно показала пальцем на Ольгу.

– Она на меня кричит!

– Таткина, ты охренела? – загремел Лев Яковлевич.

Лицо костюмерши пошло красными пятнами. Она попыталась что-то сказать, но смогла лишь издать нечленораздельное мычание.

Лариса по-хозяйски села в кресло.

– Нечего немой прикидываться. Ты здорово болтать умеешь. И что я сперла?

Таткина медленно сделала вдох. Мне неожиданно стало жаль Ольгу. Да, она напала на меня, наговорила гадостей, но, похоже, Ольга сильно нервничает и от этого закатывает истерики.

– Эй, ты язык проглотила? – вскипел Обоймов.

– У актрисы в ушах бриллиантовые серьги Розалии Марковны, – внесла я ясность в ситуацию. – Мы с Олей думали, что они пропали, обшарили гримерку, очень расстроились, и тут вошла Лариса именно с этими подвесками.

– Бриллианты? – изумилась девица. – Я полагала, что это ерундовые стекляшки. У зеркала куча барахла валяется.

– Нет, эти серьги – большая ценность, – возразила я, – пожалуйста, верните их. Лев Яковлевич, вы можете до возвращения Глаголевой положить серьги в сейф?