Чтение онлайн

– Верделл сказал, что она работала прачкой. Я никогда не расспрашивала её, ты, наверное, понимаешь...

– Прачки получают гроши. Её попечителем был Исар, и, видимо, у него действительно была какая-то договорённость с управляющим, потому что на жалованье прачки не выжить ни тут, ни в окрестностях Тайкета.

– А почему Исар был её попечителем?

– Она сирота. Подкидыш. Её имя похоже на имена кирио, потому что ей дала его тамошняя экономка, отличавшаяся изысканным вкусом.

– Кто? Подкидыш?

– Это одна из причин, почему Атойо была в таком бешенстве. Иллира не просто катьонте, она безродная. Её подбросили к воротам поместья.

– Подбросили?

– Да. Мы говорили с тобой об этом, когда речь зашла о травах. О том, что бывает, если мужчина был неосторожен, а потом не берёт на себя ответственность.

Аяна задышала свирепо, и Конда обнял её, прижимая рукой и ногой к волосатому одеялу.

– Так спокойнее?

– Да.

– Такое случается. Девушка, которая работает в большом доме, может подвергнуться... чересчур пристальному вниманию одного из кирио, например, как ты, когда так смело зашла недавно на мужскую половину. Ты испытала на себе мой чрезвычайно пристальный интерес, но ты моя жена, ты желаешь меня не менее страстно, и я не делаю ничего, на что не получаю твоего согласия. Мне противна сама мысль о том, что иногда называют тут браком. Это мерзко и противоестественно.

– Я просила прощения за те свои подозрения.

– Мне не за что тебя прощать. Иногда кирио ведут себя несдержанно, и девушка не может остановить кира даже с помощью ножа, не то что одним словом "стамэ".

– Мне говорили, что такое случается. Я не верила в это, Конда.

– Тем не менее. Слово катьонте против слова кира не имеет никакого веса. Только после рождения ребёнка к ней может наведаться кто-то из родни и, если ребёнок похож на отца, возможно, тот соблаговолит выплачивать ей какое-то содержание. Но, как только её положение становится заметным, она не может продолжать работу в доме. Женщина, что носит дитя, не может работать, потому что это прямо говорит о том, что у неё нет мужа, который её содержит, или его родни... У кирио такое тоже случается, но крайне редко, и некоторые семьи всё же жалеют дочерей, отправляя их в эйноты якобы "на отдых", а потом этот плод внебрачной любви воспитывается в одной из семей в деревне, за что та получает деньги. Но обычно это становится моментально известно.

– Я помню, с какой скоростью тут расходятся слухи.

– Да. Если же в беду попала девушка катьонте, у неё больше нет шанса на приличную жизнь и хороший брак. Семья, которая отправляет дочерей на заработок, меньше всего ждёт, что дочь вернётся осквернённой, да ещё и принесёт лишний рот в семью, а потом ещё придётся приплачивать за то, что она... Девушки редко возвращаются домой.

– Но куда же они идут?

Конда вздохнул и подгрёб Аяну ещё ближе.

– Ты сейчас скажешь что-то такое, что добавит очень чёрный кусочек в мою мозаику, да? – сказала она, яростно вжимаясь носом в его шею.

– Некоторым везёт. Их поддерживают остальные катьонте в доме, им вскладчину собирают деньги на небольшую комнатку, и они могут доносить дитя до срока, а потом вернуться к работе, но уже не в этом доме, а в другом, где об этом ничего неизвестно.

– А...

– Да. Его подбрасывают, надеясь на удачу, к воротам какого-нибудь большого дома, или к дверям лавки, или оставляют на одной из площадей. Некоторым девушкам везёт найти семью, которая принимает ребёнка, не разрывая связь с его матерью, и она может передавать деньги на его содержание, сохранив работу, но такой работы мало. Считай что и нет. Без поддержки женщине с ребёнком тут не выжить одной. Если родная семья отказалась – это конец. Некоторые девушки, узнав, что они в беде, решают, что это...

– Ты хочешь сказать...

– Да. Любовь моя, я не могу прижать тебя сильнее, потому что тогда я сломаю тебе что-нибудь.

– Я согласна на это. Конда, эта легенда про ондео...

– Да. Тут это не озеро, а скала у маяка. Чаще всего так и происходит. Все понимают это. Если же девушка выбирает жизнь, то она всю жизнь мучается от вины за то, что сотворила. Подброшенные на площадь дети растут без рода, и чаще всего заканчивают свою жизнь так же печально, без рода, в тюрьмах или на каторге, если подобравшая семья не признаёт их своими. Но даже если признает, на этом ребёнке лежит тень от обстоятельств его рождения. Некоторые семьи берут таких подкидышей и зарабатывают на этом, отправляя их побираться.

– Мне встречались мальчишки, которые побирались.

– Их обычно гоняют стражники, потому что попрошайки нарушают общественный порядок. Некоторых детей не успевают подобрать... Зимой бывают холодные ночи. Я не знаю, что милосерднее для младенца.

– Этот кусочек мозаики не просто чёрный. Он как вечная ночь, и я не вижу луча солнца.

– Прости меня, Айи. Я не хотел.

– Не ты это придумал. Но почему девушек осуждают, если это было не по их воле?

– Тут ты тоже была права. Их осуждают за то, что они вышли из дома в неположенный час, или двигались чересчур откровенно, или платье было вызывающе ярким, или они посмотрели слишком дерзко, или сказали что-то, что пробудило в мужчине звериную похоть. Поэтому женщины по традиции ходят везде не по одиночке, не выпускают дочерей на улицу и сами остаются в комнатах.

– Это лишено всякого смысла. Если продолжать эту цепочку рассуждений, то запирать нужно того, кто может накуролесить, превратившись в зверя от чьих-то слов! Почему бы тогда этим мужчинам не запереть себя в комнатах, чтобы не натворить дел, если все знают, что в них так легко просыпается... этот зверь? А бешеных лис мы вообще отстреливали!

– У меня нет ответа на этот вопрос, Айи. Ты кипишь.

– Эта беседа пробудила зверя во мне.

– Я вижу. Твои брови настолько лютые, что похожи на два смертоносных клинка. Я не хотел, чтобы наше прощание проходило так.

– Не понимаю, как наш разговор пришёл сюда. Конда, мне жаль. Тебе сейчас явно не весело со мной. Мне надо учиться помалкивать. Я не умею вовремя замолчать. Давай полежим так немного, и мне станет легче. А потом ты отвлечёшь меня от этого разговора, и, прошу тебя, не сдерживайся.

– Если ты нуждаешься в этом. Но тут всё слышно.

– Твоя ладонь достаточно широкая. Мне иногда очень не хватает её, когда я беседую с юными кирьями о некоторых вещах.

Длинный мех волосатого одеяла хранил лёгкий запах лимонных корок и дыма костров, которым он пропитался во время ночёвок в лесу, холмах, степи и тростниковых зарослях и рощах Фадо, а ещё запах купресы, смолистой дымной стружки, перца, трав и кожи. Аяна открыла глаза, почувствовала под пальцами его песочно-коричневатые жёсткие пряди и словно окунулась в прошлое, вернувшись в каждую ночь своего пути по отдельности и во все вместе взятые.

– М-м? – сонно спросил Конда. – М?

– Скоро рассветёт.

– Уже?

– Где твои часы? Который час?

– Я не беру их, когда иду к тебе. Твой кипящий шторм отбушевал?

– Ты сдерживался.

– Я не зверь. Посмотри мне в глаза. Я не сделаю ничего, что может навредить тебе. Я скорее наврежу себе, чем позволю такое.

– Я люблю тебя больше жизни, Конда.

Она смотрела в его глаза во мраке, потом прижалась к нему, заворачиваясь краем одеяла.

– Ты замёрзла?

– Немного. Ты не опоздаешь?

– Нет. Я поеду на Кестане.

– Там есть конюшня?

– Да. Как раз для таких вот случаев. Хотя надо бы, конечно, разбудить Арчелла. Ладно, пусть спит. Хочешь, я согрею тебя?

– Очень. Только нежно.

Аяна подняла руки и гладила его по бровям, крыльям носа, уголкам губ, висками и ушам, шраму на скуле, запоминая пальцами черты, усердно вдыхая запах его кожи, пока он не сморщился.

– Щекотно?

– Да. Немного. Иди сюда. Ты недостаточно близко, чтобы согреться.