Чтение онлайн

ЖАНРЫ

Уличные песни

Добряков Алексей

Шрифт:

Когда я маленьким еще мальчонкой был

Когда я маленьким еще мальчонкой был И под столом свободно проходил, Ко всей природе был ужасно глух и слеп, Ходил по улице и кушал с маслом хлеб. Однажды вышел я из дому, из ворот, Навстречу девушка красивая идет. Она так мило и изящно подошла, Ко мне склонилась и хлеб с маслом отняла. И в эту ночку мне, мальчишке, не спалось. И в эту ночку я пролил немало слез. И в эту ночь я вспоминал ее красу, И ковырялся нежно пальчиком в носу. И вот я вырос и стал совсем большой, И снова повстречался с девой той. Все той же прелестью горят ее глаза. Все той же шалостью звучат ее уста. Она так мило и изящно подошла. Ко мне склонилась и за шею обняла. Она растаяла, как в поле мотылек, А с ней исчез мой из кармана кошелек. И в эту ночку мне, парнишке, не спалось. И в эту ночку я пролил немало слез. И в эту ночь я проклинал ее красу, И ковырялся пальцем в жопе и в носу.

Отелло

Венецианский мавр Отелло Один домишко посещал. Шекспир узнал про это дело И водевильчик накатал. Девицу звали Дездемона. С лица — как белая луна. На генеральские погоны, Ох, соблазнилася она. Папаша — дож венецианский, Предгорсовета, так сказать, Любил папаша сыр голландский «Московской» белой запивать. Любил пропеть романс цыганский. Свой, компанейский, парень был. Но только дож венецианский Ужасно мавров не любил. А не любил он их за тело, Ведь мавр на дьявола похож. И предложение Отелло Для дожа — в сердце финский нож. А у Отелло подчиненный Был Яшка, старший лейтенант. На горе бедной Дездемоны Был Яшка страшный интригант. И в их семье беда настала: У ней платок куда-то сплыл. Отелло вспыльчивый был малый — Как вошь, супругу задавил. Ох, девки, верность сохраняйте! Смотрите дальше носа вы! И никому не доверяйте Свои платочки Носовы!

Серега-пролетарий

I
Служил на заводе Серега-пролетарий. Он с детства был испытанный марксист. Он был член месткома, он был член парткома, А в общем — стопроцентный активист. Евойная Манька страдала уклоном. И слабый промеж ими был контакт: Накрашенные губки, коленки ниже юбки, А это, несомненно, вредный факт. Сказал ей Серега: «Ты брось эти штучки, Ведь ты компроментируешь меня. Ты — вредная гада, с тобой бороться надо. Даю на исправление три дня!» Она ему басом: «Катись ты к своим массам! Не буду я в твоей КаПэСеСе!» А он не сдается: он будет с ней бороться Серега на своем лихом посте.
II
Три дня, как один, пролетели. Сказал ей Серега вот так: «Напрасно вы в самом-то деле Рассчитываете на брак». Маруська тогда понимает, Что жизнь ее стала хужей, И в сердце с размаху вонзает 16 столовых ножей. Мотор все пропеллеры крутит. Москве показаться пора. Маруське лежать в институте Профессора Пастера. Маруську на стол помещают 16 дежурных врачей, И каждый из них вынимает Свой ножик из ейных грудей. «Вынай — не вынай: не поможет. Не быть мне с любимым вместях. Оставьте один только ножик На память о милом в грудях». Маруську везут в крематорий И в печь ее прямо кладут. В тоске и отчаянном горе Серега ее тут как тут. «Маруся, когда б ты, родная, Открыть свои глазки могла!» Маруська ему отвечает: «Нельзя я уже померла» «Я жизнь ее всю перепортил. За это отвечу я сам. Насыпьте же пеплу мне в портфель На память 400 грамм».

Катюха

Катюха, нежное созданье, К тебе ходил я на свиданья… Раз горит в окошке свет, Значит, мужа дома нет — Счас, счас, счас, счас, счас. Долго мы с Катюхой обнимались, Долго зажимались, целовались. А потом с ней на кровать И давай роман читать. Читал, читал, читал — не дочитал. Однажды страшный случай приключился: Муж с поездки рано возвратился. Вдруг он дернул, как злодей, Колокольчик у дверей — Дзинь, дзинь, дзинь, дзинь, дзинь. Катюха очень испугалась И к нему, к дверям, помчалась. А я, как бедный Дон-Жуан, Из постели под диван Прыг, прыг, прыг, прыг, прыг. Он меня, как Дон-Жуана, Стал волокти из-под дивана. Развернул он свой кулак И меня по уху так Тресь, тресь, тресь, тресь, тресь. Не помню, что там дальше было… Катюха двери мне отворила. По мостовой котенок мчался, Мне казалось: кто-то гнался — Ой! Ой! Ой! Ой! Ой! Теперь, ребята, я вам клянуся: К Катюхе больше я не вернуся. А как вспомню мужа взор, Так в ушах до этих пор — Тресь, тресь, тресь, тресь, тресь.

На острове Таити

На острове Таити Жил-был негр Тити-Мити, Жил-был негр Тити-Мити, Был черный, как сапог. Вставал он утром рано, Съедал он три банана И, съевши три банана, Ложился на песок. У негра Тити-Мити Была жена Раити, Была жена Раити И попугай Кеке. Все жили-поживали И горюшка не знали, И горюшка не знали, Валяясь на песке. Однажды на Таити Приехала из Сити, Приехала из Сити Красотка Брекеке. В красавицу из Сити Влюбились Тити-Мити, Влюбились Тити-Мити И попугай Кеке. Супруга Тити-Мити Решила отомстить им: Коварным Тити-Мити, Кеке и Брекеке. В большой аптеке рядом Она купила яду, Она купила яду И спрятала в чулке. И вот наутро рано Лежат, как три банана, Лежат, как три банана, Три трупа на песке: Лежит негр Тити-Мити, Красавица из Сити, К расавица из Сити, И попугай Кеке.

Лезгинка

Раз в Калининском саду Музыка игрался. Симпатичный барышен Туды-сюды шлялся. Адин барышен проходит, Такой барышен карош. Комплимент ей фраер сыплет, Во рту держит папирос. Барышен, барышен, Какой ты красивый: Половина морда красный, Половина — синий! Как увидел первый раз, Начинал влюбляться. Как увидел второй раз, Начинал стреляться. Первый раз стреляться стал — Попадала в тетка. Тетка бешено орал И порвала глотка. Второй раз стреляться стал — Попадала в брата: Пробивала у него Правая лопата. Если твой мой не полюбит, Мой по речка поплывет. Если твой мой не полюбит, Мой, как рыбка, заклюет. А когда его поймает Какой-нибудь рыболов, То тогда усе узнают, Что погиб он за любов. Тут комиссий приезжает, Симпатичный, молодой, Кишки-мишки вынимает, На песок кладет речной. Мимо пташка пролетает, На моё кишка плюет. За горами, за лесами Красный солнышко встает.

Я Мишу встретила

Я Мишу встретила на клубной вечериночке — Картина шла у нас тогда «Багдадский вор» — Глаза зеленые и желтые ботиночки Зажгли в душе моей пылающий костер. Была весна, цвела сирень и пели пташечки. Братишка с Балтики приехал погостить. Он знал, что нравится хорошенькой Наташечке, И не хотел такой кусочек упустить. Кто б ни увидел эту дивную походочку, Все говорят: какой бывалый морячок! — Когда он шел, его качало, словно лодочку, И этим самым он забрасывал крючок. Что вы советы мне даете, словно маленькой, Хоть для меня решен давно уже вопрос? Оставьте, граждане. Ведь мы решили с маменькой. Что моим мужем будет с Балтики матрос! Я Мишу встретила на клубной вечериночке — Картина шла у нас тогда «Багдадский вор» — Глаза зеленые и желтые ботиночки Зажгли в душе моей пылающий костер.

БУТЫЛКА ВИНА

Раз в московском кабаке

Раз в московском кабаке сидели (ели, ели). Гришка Лавренев туда попал. А когда по пьянке окосели, Он нас в Фергану завербовал.

Припев:

Края — далекие, поля — широкие, Там, где от солнца дохнут рысаки. Без вин, без курева — житья культурного… За что забрал, начальник? Отпусти! Нас в вагон товарный посадили (или, или), Пожелав счастливого пути. Документами нас всех снабдили, А потом сказали нам «прости»

Припев.

Через день прикончили мы водку (одку, одку), Кончился и спирт, и самогон. И тогда вливать мы стали в глотку Политуру и одеколон.

Припев.

Мы по назначению поспели (еле, еле), Пьяные мы к месту побрели. Только зря тогда мы пропотели. Ничего тогда мы не нашли.

Припев.

Год прошел, и кончилась работа (ота, ота). А мы еще не начали сезон. И каких-то новых обормотов На путях товарный ждет вагон.

Припев:

Края — далекие, поля — широкие, Там, где от солнца дохнут рысаки. Без вин, без курева житья культурного… За что забрал, начальник? Отпусти!

Али-Баба

На дальнем юге в городе Стамбуле, В столице Турции Али-Баба живет. Танцует румбу в баре ресторана, А с ним танцует румбу весь народ.

Припев:

Али-Баба! Смотри, какая баба! Она танцует, ворует, Смеется и поет. Когда же полночь в баре наступает, И все вповалку пьяные лежат. Али-Баба сосисками рыгает, И по-турецки пьяные кричат:
Поделиться с друзьями: