Чтение онлайн

Но его голос не был услышан. Ему стало неловко. Извинившись, он сказал, что пора открывать будку, и ушел.

Когда Рыжий на следующий день чистил у него ботинки, он охотно рассказал о Мане. Оказывается, Маня... (ну, об этом он уже догадался) создана природой для ублаготворения обездоленных любовью не столь из себя видных, сколь солидных мужчин. Выполняла она эту миссию со всем пылом любвеобильного сердца. Ей были известны скверики почти всех крупных городов страны, потому что по стилю своей работы была она с ними тесно связана: рассядется в каком-нибудь из них, вытянет длинные ноги и ждет. Тем, кто, польстившись на манькины прелести, садится рядом, она по ходу дела представляется Марикой, а некоторым даже Марией Федоровной.

Еще кормилась она сочинительством: сочинит какому-нибудь видному человеку — инженеру, артисту, врачу — письмо, из которого явствует, что она — женщина необыкновенной красоты, с трагической судьбой и бездной талантов,— за ним давно наблюдавшая, пришла к катастрофическому выводу, что влюблена в него окончательно и бесповоротно, вплоть до верхнего этажа высотного дома в Москве, куда она поедет, чтобы броситься вниз, если он не захочет с ней встретиться.

Инженеры и врачи на эти фокусы не клевали, особенно врачи... Что же касается артистов или, скажем, писателей, тут у Мани клёв был и кто-нибудь оставался если не с подмоченной репутацией — с пустым кошельком: шантажировать Маня умеет.

Познакомился Рыжий с Маней когда-то давно в тюрьме, где она с непередаваемой страстью пела назло надзирателям, пытающимся остановить «это безобразие», блатные песни на манер цыганских романсов. Вспоминая об этом, Рыжий не удержался и, подражая Мане, сам хрипло запел без мотива «Тюрьма-а, тюрьма-а-а...»

Серый недолго поработал в будке чистильщика. Почистив залатанную обувь одного общительного товарища, как выяснилось, работавшего в бане, Серый скоро и сам перебрался туда, ночевал в раздевалке, а на жизнь зарабатывал чем попало. Незаметно подкралась зима, уже было холодно, и огородные дела кончились. Существовал он за счет пивохлебов. Одевшись в белый халат, как и другие банщики, он ходил по раздевалке и орал: «Кому пиво!» Получив от любителей пива деньги, топал в буфет. На «чай» давали законно, а иному пивохлебу было приятно, когда он вместе с ним пил его пиво и ел его бутерброды.

Но больше всего он зарабатывал за счет тех, кто сам не в состоянии намылить собственную шею. Такса установлена круглая: рубль шея. Мылить-то мылил, но понять этих людей не мог. Как объяснишь, что нормальный здоровый человек идет в баню и лежит на лавке, как боров, а ты его моешь, мнешь ему животину, шлепаешь мыльной рукой по заду, трешь щеткой, словно цыган лошадь? И оказывается, работая банщиком, будешь сыт. А если бы он еще старался, как Васька Холуй (кличку банщики дали), так зарабатывал бы не только на хлеб с маслом, но на такое у него таланта не было. Холуй выучил не только анатомию человеческого тела, он еще в психологии кое-что соображал. Этот невзрачный рахитик с кривыми ногами и хитрыми глазами освоил нравы своих постоянных клиентов и успешно им угождал: хихикал, хрюкал, подушки надувные под головы совал, подбородочки щекотал, вином потчевал, наливал им прямо в ротики, которые они для этой цели, словно птенчики в ожидании червячка, послушно разевали, готовые принять глоточек из бутылочки Холуя.

Клиенты иногда открывали рты и для того, чтобы пофилософствовать. Лежит душка в мыле, жеманно вытянув руку с растопыренными пальцами, и, пока Холуй трет ему живот, рожает мысль. Процесс мучителен. Понимая это, Холуй, открыв рот, выпучив глаза, застывает в стойке, словно пойнтер. Клиент говорит что-то витиеватое, но умолкает, видно забыв какую-то деталь. Так же в напряжении застывает начавший было восхищаться мыслью Холуй. Наконец, роды свершились. Холуй трясется в смехе: «Точно! Метко! Правильно подмечено! Ха-ха-ха!»

Оба довольны. И клиент, уже заботливо завернутый в простыню, розовый, как новорожденный поросенок, дружески-небрежно бросает Холую трешку.

Талант! Три-четыре таких животика и... десятка в кармане. А Холуй скалит свои на редкость белые зубы — единственное, что у этого человека красиво,— и внушает Серому самую, по его мнению, ценную истину:

— Надо знать психологию. Главное, понять характер человека. Сумеешь — можешь делать с ним что хочешь...

— Что это такое, характер? — спрашивает Серый.

— А это сущность, — говорит Холуй, — душа его. Личность...

— В таком случае, в чем твоя сущность,— вопрошает его Серый,— когда характер у тебя такой, что за трешку без мыла... влезешь?

Холуй не обиделся, загоготал, зубы продемонстрировал.

Смешно и почему-то совестно было Серому смотреть на Холуя, как и на себя самого, расхаживающих по бане в одних трусиках с мочалкой среди тощих и толстых, гладких и волосатых существ. «Личность ли я?» — этот вопрос его до некоторой степени волновал. Он знал, что у него есть тело, не сомневался, что есть и душа, но каковы их взаимоотношения — об этом он смутно догадывался, хотя был уверен, что душа его, которая радуется, когда телу хорошо, все-таки не допустит больше, чтобы руки в угоду телу совершили нечто недостойное.

— Смотрю на тебя — симпатичный человек. Неужели более приличного дела не нашел? — заговорил с ним однажды пожилой усатенький человек с лысой и круглой, как шар, головой. — Сверху ты их помоешь, до нутра же не доберешься, а именно там бы их подраить. Вот у меня — что в клетках, что вокруг них — народ чистый, как слеза. Тебя я бы взял, если ты этих не брезгуешь чистить — зверюшкам ты бы и вовсе нянькой был.

Товарищ оказался директором зоопарка из дальней области, поэтому Серый его предложения принять не мог: здесь он уже начинал привыкать. Там же надо будет начинать сначала, опять бесконечные «почему», «отчего»...

— Надумаешь — напиши или сразу приезжай, — сказал усатый одеваясь и написал на листочке бумаги свой адрес.

Ошибся Серый, думая, что Холуй на него не обиделся. Он наябедничал на него заведующему баней, и Серого из этого теплого заведения прогнали. Он ушел из бани без особого сожаления — не для того стремился на волю, чтобы мыть кому-то спину... Было это кстати или некстати — это уже другое дело, потому что пока он жил по пословице: не до жиру — быть бы живу.

Кабинетная жизнь. Первая работа

Началось хождение по кабинетам. Первым он посетил кабинет молодого, красивого, аккуратного комсомольского работника, который тут же переговорил по телефону с пронзительным женским голосом, уверенно называя Серого «наш человек», «свой человек», гарантируя женскому голосу, что «не подведет», и, благословив на подвиг трудовой, переправил Серого в кабинет начальника отдела кадров мелкого ширпотреба на соседней улице.

Начальник отдела — пожилой товарищ с сердитыми глазами—слушал Серого участливо и даже заинтересованно. Было видно, что его история начальника ничуть не пугала, между ними за короткий миг образовалось что-то, напоминающее симпатию. Серый ликовал, предчувствуя конец скитаниям. Но тут в кабинет вбежала в душистом облаке дама с золотой башней волос на голове и щеками — румяными яблочками.

— Андрей Петрович! Андрей Петрович! — защебетала она, не видя Серого, сидящего рядом с дверью. — К вам сейчас придет какой-то уголовник... Мне звонили из комитета. Этого нам еще не хватало — воров принимать!

Серый ощутил, как его спина покрылась холодным потом, он задыхался. Андрею Петровичу, должно быть, было стыдно за эту женщину, он все делал ей знаки, показывая глазами на Серого: «Мол, молчи, дура, человек уже здесь». По дама, ничего не понимая, все продолжала верещать своим пронзительным голосом, а когда она, наконец, поняла, Серого там уже не было.