Чтение онлайн

И действительно, через какое-то время вдали раздался звон колокольчиков, и скоро из-за леса показалась бешено несущаяся тройка лошадей, где на козлах сидел мужик в синей сатиновой рубахе, подпоясанной кушаком с кистями на концах. На голове у него была лихо заломленная папаха, а пшеничные усы свисали чуть ли не до самых плеч.

Сзади него сидел молодой человек в форме морского офицера, и Менделеев, хоть и плохо видел в приближающихся сумерках, догадался, что это его сын, Владимир Дмитриевич. Он соскочил с телеги и замахал рукой, боясь, как бы тройка не наскочила на них. Везший его мужик, свернул в сторону, тоже боясь угодить под копыта бешено мчавшихся лошадей.

Когда тройка остановилась, из нее и в самом деле выскочил сын Дмитрия Ивановича и бросился к нему на шею.

— Живой, папенька, живой, а мы уж тут всякое передумали…

— Да что мне сделается, — поглаживая сына по голове, отвечал тот, — справился я с этим шариком, хоть и помучаться пришлось,

— Анна Ивановна места себе не находит, все в окно выглядывает, ждет, — сообщил Владимир.

— А что ей еще делать, — хмыкнул Дмитрий Иванович, — такая у нее бабская доля: дома сидеть да мужа ждать.

— Она и на станцию приезжала, думала узнать что о тебе, а там такая странная телеграмма…

— Ну, прямо лягушка-путешественница, — неодобрительно проговорил Менделеев, — вот свидимся, задам я ей, что без моего спросу из дома отлучается. А что за телеграмма, говоришь? Чего в ней странного?

— Точно не помню, но смысл такой, будто шар воздушный где-то видели, а тебя самого — нет, пояснил Володя.

— Как бы они меня разглядели, когда я внутри корзины находился? Тоже мне, паникеры. Ладно, расплатись лучше с мужиком, у тебя это лучше получится, а то он с меня сто рублей затребовал. Дай ему целковый, и ладно…

Когда они въехали в Клин, то местные жители, ожидавшие возвращения воздухоплавателя, как только увидели тройку, дружно закричали: «Ура!» Тут же их окружила толпа людей, и каждый хотел пожать руку знаменитому ученому, некоторые бросали цветы, а несколько молодых людей вдруг начали распрягать лошадей с криками:

— Дмитрий Иванович, мы вас на себе повезем, пусть лошадки

отдохнут.

— Не смейте этого делать, — возмутился Менделеев, — я вам не царская особа, не король африканский, чтоб меня на себе везти. Оставьте, я вам говорю, а то сейчас сойду и пешком отправлюсь. Володя, скажи хоть ты им, что за придурь такая!

Но Владимир сидел в коляске и безудержно хохотал, радуясь известности своего отца, которая вольно или невольно касалась и его самого, а поэтому настроение у него было праздничное, что с ним случалось довольно редко.

Он, как и отец, ощущал себя счастливым лишь в работе или на службе, где не было лишних минут для отдыха, а сейчас, в этой праздничной обстановке, он вдруг понял, что радость может быть и от того, что все вокруг ликуют и конца-края этому праздничному шествию не предвидится.

Вдруг все замерли и повернули головы на противоположную сторону улицы, где на фонарный столб влез какой-то длинноволосый юнец с белым шарфом на шее, концом которого он размахивал, словно флагом, и отрывисто что-то выкрикивал, но что, Дмитрий Иванович за шумом толпы разобрать не мог. Он спросил у сына:

— О чем это он, не пойму никак?

— Стихи в твою честь, судя по всему, собственного сочинения, читает, — улыбнулся сын в ответ.

Прислушавшись, Менделеев разобрал несколько зарифмованных строк:

— Тьфу, чушь какая, — едва удержался, чтобы не выругаться, Дмитрий Иванович, — давайте, едем дальше, у меня уже голова заболела от этого шума.

Кучер звонко щелкнул в воздухе кнутом, толпа расступилась, он шагом проехал до конца улицы, чтоб ненароком не зацепить кого, а потом, выехав на шлях, пустил коней рысью в сторону Боблово.

— Фу, слава богу, — глубоко вздохнул Дмитрий Иванович, — недаром говорят, что в жизни нужно пройти три главных испытания: огонь, воду и медные трубы. Вот эти самые трубы пострашнее первых двух будут. Многие, ох многие свои головы от радостей небывалых теряют, когда их начинают чествовать…

— Так ведь не просто так, а за дело, — перебил его сын.

— Знаешь, что я тебе скажу, не все дела мною еще переделаны, и если после каждого начнут вот так на тебя кидаться и ждать, что ты всех их обнимешь, перецелуешь, доброе словечко обронишь, точно голова кругом пойдет, обо всем на свете забудешь.

— Ладно скромничать… Не так часто тебя и чествуют, радовался бы, — с легким осуждением ответил Владимир.

— Да я и так радуюсь, разве не видно? Что жив остался, а то могли на части порвать, на кусочки. Вот тут вся бы моя слава и кончилась.

Но Владимир, хорошо знавший отца, видел, что ему приятно пусть и такое проявление чувств, к которому он действительно не привык. Ему чаще приходилось отстаивать свою точку зрения, а особенно открытия, которые он делал, а коллеги не желали признавать. И теперь он действительно перестал ждать признания, и эта беснующаяся толпа была для него в новинку, непривычна.

«А ведь настрой этих людей против любого, и тогда они кинутся на тебя и точно порвут тебя на части и будут считать себя правыми», — подумал он, но отцу ничего говорить не стал, не желая лишать его доброго расположения духа.

…В имении Боблово, которое много лет назад купил Дмитрий Иванович и все переделал здесь на свой лад, их ждали съехавшиеся друзья, желавшие отметить благополучный полет Дмитрия Ивановича и услышать от него, что называется, из первых уст рассказ обо всех приключениях.

Тут был его давний товарищ и ровесник Константин Дмитриевич Краевич, создавший своими руками несколько измерительных приборов, Илья Ефимович Репин, глубоко почитавший ученого и не раз обращавшийся к нему за советом для изготовления новых пигментов для живописи, и непременный Архип Иванович Куинджи, настойчиво проявлявший знаки внимания к жене Менделеева, Анне Ивановне, которая, впрочем, делала вид, что не замечает их. Менделеева это мало занимало, но он иногда подшучивал над другом, отчего тот обычно смущался, начинал отнекиваться, а потом все же признавался, что если бы не хозяйственные заботы, то из Анюты, как он ее называл, получился бы великолепный художник, и Дмитрий Иванович должен помнить об этом и ценить ее жертвенность.