Умопомрачение
Шрифт:
– Сестрёнка, ответь, это была не ты? Не ты звонила моей свекрови? Не ты была у неё дома?
– Ты что охренела? – Костя резко отдёрнула руку… – Откуда мне знать, где твоя свекруха живёт? Ты думай, чего спрашиваешь.
Телефон и адрес достать не проблема. Из моего мобильника, из записной книжки, из компьютерной программы, наконец. Парик, очки – тоже не проблема. Скажи правду? – выдохнула Вера. – Меня не бабка волнует, не её капиталы. Мне хочется, чтобы между нами всё по честняку…
Севастьяновой неприятен был этот разговор. Костя откинула одеяло и стала натягивать колготки.
– Откуда она знала про Дениса? – продолжала рассуждать Вера. – Значит, ей кто-то сообщил? – Она лежала с оголённой грудью, заложив руки за голову. – Погоди, ты что, уходишь?
– Ухожу, – Костя надела брюки, резко застегнула молнию. – Пусть тебе другая дура сиськи теребит, а мне допросы не нужны. Я не хочу я жить с той, которая мне не верит. Не веришь, значит, не любишь. А без любви, какие могут быть отношения?
– Погоди, сестрёнка, я же только спросила… – Вера вылезла из-под одеяла и, как была, голая, побежала за Костей. Схватила её сзади в объятия, начала целовать, в шею, в щёки, в макушку.
– Ну, прости, прости, больше не буду. Забудь, что я говорила. Это так, от нервов. Пошли спать, – твердила Вера, увлекая подругу в спальню.
Левицкая, расположившаяся на диванчике у входной двери, приоткрыла один глаз и, удостоверившись, что конфликт исчерпан, спокойно уснула.
Вера старалась загладить неприятное впечатление от своих слов. Без конца повторяла, что любит Костю, как никого на свете, и была с ней особенно нежна. Утомлённые ласками, они уснули далеко заполночь. И Вере приснился тяжёлый сон. Сначала был поворот ключа во входной двери, потом шаги. Ветер прошёл по комнатам, от него вздулись занавески на окнах. В кабинетике у Дениса заработал компьютер, словно кто-то стучал по клавишам. Потом всё окрасилось бледно-зелёным светом. Это включился её любимый торшер. Вера приподнялась на постели, протёрла глаза и увидела, что в кресле сидит её свекровь. В сером старомодном клетчатом пыльнике, в шляпке бордо, с цветочками, вырезанными из сукна, с плоской лаковой сумочкой в раздутых от ревматизма пальцах. Лицо её было искажено ненавистью.
– Ну, что, рада? – спросила Леокадия Львовна. Голос у неё сделался деревянный, нездешний. – Рада, что избавилась от моего сына?
За её спиной вдруг вырос Денис. В синей форме, с портфелем в руке. Со своей вечно ехидной улыбочкой.
– Как избавилась? – возразила Вера. – Оглянитесь, вот он, живой. Он живой!
Леокадия рассмеялась скрипучим смехом.
– Он умер человеком, а тебя ждёт страшный конец. Ты скатишься на самое дно жизни и будешь ползать там по уши в дерьме. Посмотри, ведь ты уже там…
Свекровь с мужем исчезли, а Вера увидела, что и вправду лежит на дне. На дне большого аквариума, голая, грязная, облепленная вонючим песком и ракушками. Ей трудно, невыносимо дышать. В зелёной воде плавают рыбы, пялятся на неё круглыми глазами, беззвучно открывают рты, и ей слышится: «Убийца, убийца, убийца, убийца…»
Утром, идя на работу, Вера выбросила в мусорный бак пустые аквариумы Дениса и свой торшер. Фисташковый цвет начал её раздражать. И попросила Костю никогда больше не называть Левицкую Рыбкой. Та обещала, не спрашивая почему. Насчёт соцработника Вера всё-таки не поленилась, узнала. Позвонила в префектуру Центрального округа, представилась. Следователь Севастьянова интересуется… и так далее. Ей подтвердили, что есть у них в ЦСО кучерявая блондинка в очках. Ирина Макарова. Студентка, работает на полставки. Вера на всякий случай взяла её телефон. Получалось, что Костя, действительно, не при чём. Напрасно она заподозрила «сестрёнку». Они прожили вместе меньше месяца, но успели стать одним целым. И не только в постели. Вера привыкла обсуждать с Костей каждую мелочь и получать от этой девочки вполне взрослые, если не сказать мудрые, советы. Костя не уставала повторять, что им надо много денег и просила Веру быть посмелей, понапористей с подследственными. Все они шелупонь: мошенники, воришки, и надо принудить их делиться. Но у Севастьяновой язык не поворачивался намекнуть кому-либо на взятку. За ней закрепилась слава честного неподкупного следователя. Потому никто не предлагал ей денег. Все знали, что она откажется. И вдруг попалась одна незнающая. Владелица чебуречной на Киевском вокзале. Весьма неприятная особа, пятидесяти двух лет, вульгарная, хамоватая, но крепко стоящая на земле. Агния Рубеновна Ильясова. Яркая дама. Горючая смесь армянской, татарской и русской кровей. Фанатка певицы Пугачёвой. Она во всём подражала своему идолу. Одевалась в короткие юбки, ничуть не стесняясь толстых кривых ног, сильно красилась. Держалась нагло, говорила прокуренным голосом. На голове носила спутанную копну рыжих волос. У неё был подпольный цех в подвале жилого дома. Там три десятка гастрабайтеров спали, ели и жарили чебуреки, которые продавались в привокзальной палатке. На Ильясову наезжали братки, её штрафовали за антисанитарию, дёргала пожарная инспекция. Но она всегда откупалась. Всё ей сходило с рук за счёт тёплых дружеских отношений с чиновниками из управы. Но однажды в подвале, где располагалось её производство, взорвались два баллона с газом. Рухнули сразу две квартиры подъезда. В одной, обошлось без жертв. Все были на работе. В другой, погибла одинокая прикованная к постели бабушка. Бизнесу Агнии пришёл конец. На неё завели уголовное дело с пятью статьями. Пахнуло тюрьмой и возмещением миллионных ущербов.
На допросе у Севастьяновой чебуречница сразу предложила ей половину своих накоплений. И дала совет, как закрыть дело. Свалить вину на саму жертву. Вроде бы старуха не в себе, забыла выключить газ, вот и рвануло. Обещала подключить чиновные связи. Адвокат Ильясовой, Веня Опарин, шустрый молодой человек, за свой процент, взялся достать все нужные справки и уладить вопрос с родственниками погибшей, которые годами пасли её квартиру и, наконец, получили желаемое.
– Бабульку, конечно, жаль, – хрипела бизнесменша, дымя сигаретой, – но её не вернёшь. А у меня люди. Узбеки, таджики. («Японцы» – сказала бы Костя). Их разве не жаль? Приехали на заработки в Москву. У всех дома дети. Они зарплату туда переводят, а сами одну вьетнамскую лапшу с чёрным хлебом жрут. Я их должна на улицу выбросить? А меня не жаль? Ведь в нашем деле, упадёшь – не встанешь. На шестом-то десятке.
Вера всё рассказала Косте. Та пришла в восторг. Дело сдвинулось, наконец, с мёртвой точки. Всё прошло, как по маслу, без единой запиночки. Дело было закрыто, а их семейный общак пополнился круглой суммой. На радостях подруги пошли в ресторан. Вера до этого почти не бывала в подобных местах. Только на коллективных вечеринках. Теперь всё было по-другому. Поначалу они посетили шикарный бутик и купили себе нарядные платья и туфли. Командовала Костя. Левицкую она обрядила в синий бархат, скрадывающий полноту. Ей достались: длинное платье, с голубым цветком у глубокого выреза, подчёркивавшего грудь, и чёрные лакировки на небольшом каблучке. Вере она выбрала зелёный шёлк, с широким поясом и рукавами-буфами. На ноги Костя собственноручно надела ей серебристые туфли. Себе она купила пиджак и брюки, стального цвета, стилизованные под мужские, и высокие «жокейские» сапожки из коричневой замши. Потом подруги посетили салон-парикмахерскую. Там Костя постриглась почти наголо, а Джакузе распустили и завили волосы, а Вере соорудили на голове причёску, похожую на сложное хлебобулочное изделие. Накрасились сами, как умели. Ресторан выбрали в центре, валютный. Костя любила всё самое дорогое. Один бокал вина в этом ресторане равнялся десяти зарплатам гастарбайтера из чебуречного цеха Ильясовой. Бизнесменша честно расплатилась со следователем и продолжила своё дело. Бабушку похоронили. В испорченных квартирах сделали евроремонт. Родственники покойной получили от Агнии за моральный ущерб и сияли от радости. В общем, все остались довольны.
– Вот видишь, а ты сомневалась? – говорила Костя, обсасывая клешню омара. – Хорошо, когда всем хорошо. Живи, и давай жить другим. Правильно я говорю?
– Ну, да, да, – смеялась крепко захмелевшая Вера. – Но всё-таки…
– Никаких «всё-таки», – рубила Костя.
Джакузя в их «философские» беседы не встревала. Она ела копчёную утку и с наслажденьем облизывала жирные пальцы. Вера вспомнила смешной случай, произошедший в ресторане. Они с Костей пошли танцевать, а когда вернулись, обнаружили за своим столиком четвёртого посетителя. Толстого дядьку средних лет. Пока их не было, он пытался снять Ванду. За смехотворные деньги. Причём набивался к ней в дом. Хитренькая Джакузя краснела, хихикала, бросала на него мутные взгляды, но помалкивала. Не говорила толстяку ни да, ни нет. По коричневому костюму, провисевшему в шкафу не один десяток лет и пропитавшемуся нафталином, немодному галстуку в широкую полоску, оббитых, но крепко начищенных гуталином полуботинках, можно было легко догадаться, что клиент небогат или жаден, все деньги тащит в семью. В ресторан пришёл за компанию с другом и на его счёт. Друг, сидел через три столика наискосок и был пьян, как говорят, «в сосиску». Типичный провинциал, инженеришко, замученный недоеданием и сложной семейной жизнью. Джинсы ещё советского пошива, заношенный пиджачок «букле», седые виски, повисшие усы и рот, полный металла. Увидев Костю, толстяк принял её за парня и начал вести переговоры с ней. При этом он потел, вертел шеей и улыбался, обнажая пустоты за масляными губами. Назвался Колей, а друга окрестил Федей. Ясно было, что имена не настоящие, что мужики, в обычной жизни тюфяки и подкаблучники, на сей раз решили оторваться, гульнуть на всю катушку, с долларовым шампанским, со шлюхами. Вера была уверена, что сестрёнка их пошлёт, но к её удивлению, Костя легко согласилась. И даже не стала торговаться. Ударили по рукам, расплатились с официантом и промеж собой, общими усилиями, подняли друга, и все вместе вышли из ресторана. Втиснулись в машину Веры. Костя села за руль. Она прекрасно водила машину. Вера рядом с ней. На заднем сиденьи уселись Коля и Федей, а между ними – Джакузя. Коля всё время лез ей то под юбку, то в вырез платья, а она то и дело взвизгивала и заливалась смехом. Тот, кому, судя по раскладу, предназначалась Вера, был в отключке. Он храпел, закинув голову назад и покачиваясь из стороны в сторону, и видел, наверное, во сне сварливую жену, грубых детей-подростков, вредную тёщу и хама-начальника. Вера посмотрела на Костю.
– Куда мы их везём? – шепнула она. – Ко мне нельзя, ты же знаешь.
Костя сняла руку с руля и похлопала её по щеке. Что означало: «Не парься, всё будет о, кей». Ночью город был свободен, и они очень быстро выехали за кольцевую. И оказались на узком шоссе. По обе стороны были поля. Костя остановила машину, достала из бардачка пистолет, повернулась и направила его в распалённую рожу Коли. Тот опешил. Попробовал засмеяться, но смех застрял у него в глотке.
– Это… игрушка, да? Зажигалка или… травматик? – наивно спросил он.
– Раздевайся, – приказала Костя.
– Как это…. раздевайся? – не понял тот, вытаскивая потную ручищу из выреза Джакузи. – Здесь что ли будем? Скопом? Девчонки, вы что задумали? Нет, я так не играю. Я только один на один…
– Раздевайся, пока я тебе мозги не вышибла. Быстрее, ну?! Как в армии! – прикрикнула на него Костя.
– Да я что? Я, пожалуйста, – Коля снял с себя пиджак, галстук, рубашку. Остался в брюках и голубой майке. Вера заметила, что майка у него линялая и в двух местах заштопана.
– Портки снимай, – командовала Костя, держа толстяка на мушке, – и трусы. Носки не забудь, вонючка.
– Вы что, девчата? Мне через шесть лет на пенсию. У меня семья… – взмолился незадачливый клиент, – кидая спасительные взгляды в сторону друга. Но тот дрых, открыв рот, и ничего не слышал. В голосе Кости зазвучал металл. Ноздри стали тоньше, брови гуще, глаза покрылись изморозью, пальцы, держащие пистолет задрожали. Это означало, что Николай её достал.
– Джакузя, помоги дяде. А то он меня нервирует. Могу не сдержаться и выстрелить.