Чтение онлайн

Брат Васи, Иван, избранный коллективом станции народным судьей, пригласил к себе на работу - в Царицыно.

К весне 1926 года я так «оборвалась», что обрадовалась этому предложению безмерно. Поначалу была помощником, а уже через полгода стала секретарем суда с жалованьем вдвое больше прежнего.

В начале лета Ира Анискина познакомила меня со своим новым женихом.

– Георгий Ларионов, - представился он.

Это был высокий, красивый парень с выразительными глазами и грамотной речью. Я обрадовалась - одной претенденткой на Васю стало меньше. А вскоре узнала, что Георгий добровольно ушел в армию, в погранвойска.

– Это чтоб на мне не жениться!
– зло объяснила Ира.

Вечером мы отправились в клуб на танцы, Ира, как всегда, плясала лучше всех, быстро подхватила нового кавалера, и я за нее беспокоиться перестала.

В день рождения - мне исполнилось девятнадцать - Ремешилов, юрист из нашей консультации, торжественно водрузил на мой стол красивую круглую коробку, перевязанную розовой лентой.

– Что это?
– удивленно спросила я.

– Секрет! Раскроете в перерыв, а то испарится!
– ответил он.

И вдруг из своей комнаты выходит Иван Минин. Заметив коробку, сказал:

– Что-то я не понял...

– Меня Ремешилов поздравил!

– Зайди-ка ко мне.
– И брезгливо указал на коробку: - С ней.

Судья плотно закрыл дверь, разрезал ленту, нервно поднял крышку... Торт! Да какой! С роскошными кремовыми розами, фруктами - ничего подобного мне не только не приходилось есть, но и видеть.

– Знаешь, как это называется?

– Подарком ко дню рождения.

– Нет, при твоем служебном положении - это взятка!

– Разве Ремешилов истец или ответчик? Он такой же сотрудник, как и я!

Молча взяла торт и пошла в консультацию - возвращать «взятку». Ремешилова уже не было, уехал. Подальше от судейских спрятала торт в нижний ящик стола.

По пути домой встретила Васю.

– Почему глазки такие грустные?

– Досталось мне от твоего старшего братца!

В конце моего рассказа он уже хохотал во все горло.

– А ты не отдавай торт. Завтра забегу к тебе домой - и слопаем за милую душу!

На другой день я снова не застала Ремешилова и, боясь, что такое добро испортится, принесла торт домой. И Вася пришел!

Как-то проходило у нас одно дело с мальчишкой, карманным вором. Обвиняемый значился по домашнему адресу. В суд явились все, кроме обвиняемого. Дело было мелкое, решено было его рассмотреть, обвиняемому дали условно 6 месяцев. И вдруг через несколько месяцев поступает к нам запрос от прокурора, не числится ли за нами подследственный такой-то - в ожидании суда в Бутырках он «объявил голодовку». Я, памятливая на фамилии, сразу же стала уверять Ивана Алексеевича, что такое дело проходило. Подняли его и обнаружили, что в сопроводительной бумаге из милиции не было ни слова о том, что парень арестован и заключен в Бутырки, - а мы- искали его по домашнему адресу! Уже вечерело, но Иван Алексеевич отсек взглядом все мои протесты и отправил в тюрьму с выпиской об освобождении. Там я разыскала паренька - его, ослабевшего от голода, при мне перевели из камеры в госпиталь, чтобы перед освобождением подлечить последствия голодовки.

В тюремном дворе я перепутала двери и заблудилась. Попросила охранника помочь. Он спросил, как я здесь оказалась. Выслушав объяснения, засмеялся:

– Попасть к нам просто, а вот выйти...
– и, взяв меня под локоть, любезно проводил к выходу.

А летом 1927 года меня направили работать в Павшинский народный суд. Я стала взрослой, и Бирюлево вдруг - так мне тогда казалось - сделалось прошлым.

На следующий день мы вновь встретились у стен Кремля.

– Вы ни словом не обмолвились о своей личной жизни, - сказал он.
– Я даже не знаю, замужем ли вы?

– Мой муж погиб в тридцать восьмом. У меня двое детей, и есть человек, с которым мы собираемся пожениться. Сейчас он на военной службе, в Ташкенте.

– Мусатов?

– Вы подсмотрели, кому я отправляю переводы?

– Есть такой грех, но поверьте, случайно!

– Верю, - засмеялась я.
– Как только все вернутся на свои места, в особенности ваша жена, наша дружба развеется как дым.

– Почему вы так думаете?– он схватил меня за руку, - Лена - чудесный человек, она вас полюбит, - сказал так и смутился.

В этих словах я услышала прекрасную характеристику жены, и мне вдруг сделалось тоскливо.

– Может, вы боитесь, что дружба со мной не понравится Мусатову?

– Почему боюсь, я человек независимый и самостоятельный. И все еще решаю вопрос, быть или не быть нам вместе.

– Вот и хорошо, - явно обрадовался он.
– А теперь побежали в цекаопасную зону, а то опоздаем!

Так мы называли Старую площадь, на которой уже стеснялись появляться вместе, в особенности под руку. Сотрудникам ЦК, знавшим нас, наши фамильярные отношения явно не нравились.

А мы уже не могли обходиться друг без друга.

На следующий день наша послеобеденная прогулка не состоялась: в отделе было длительное совещание с учеными. Вместо обеда - чай с бутербродами прямо в зале заседаний.

Сотрудники, милостиво отпущенные притомившимся Сергеем Георгиевичем, быстро разошлись, а я осталась, чтобы перечитать записи выступлений и привести в порядок протокол. Когда за мной захлопнулась тяжелая дверь подъезда, была уже ночь. Я сделала несколько шагов по направлению к метро, как вдруг меня схватили за руку. Я испуганно обернулась.

– Я ждал вас, — тихо сказал Иван Васильевич, - целый день мы были вместе, а вы даже не взглянули на меня. Вы обиделись?

Он угадал: какая-то непонятная мне самой обида томила меня. И правда, во время совещания я смотрела на кого угодно, но только не на него. А может, у этого чувства было иное название? Вдруг завыла сирена. Пришлось спуститься в метро. Налет продолжался долго.

И вот здесь, на платформе станции «Дзержинская», из-за тесноты невольно прижавшись к Ивану Васильевичу, я решилась, как мне казалось - для развлечения, - рассказать историю своей юношеской глупости.