Чтение онлайн

– Почему ты не приезжаешь?

– Некогда! Разве я обязан бывать у тебя каждый день?

– Почему обязан?
– удивилась я.
– У тебя нет желания повидать меня? Просто так?

– Ах, боже мой, - вздохнул он.
– Мы и так скоро будем вместе всю жизнь. Успеем навидаться!

Как приговоренная к казни, тихо, не оглядываясь, я ушла из его кабинета.

В тот же вечер он примчался в Пушкино. С удивлением и испугом я смотрела на мечущегося по комнате человека, не понимала его, боялась, и вместе с тем, огромная жалость и нежность переполняли меня... Он носил меня на руках, обнимал так крепко, как никогда до этого, и временами плакал как ребенок.

Эти сумасшедшие свидания стали довольно частыми. Теперь он читал: «Цветы мне говорят, прощай» - и как-то особенно смаковал последние строки: «И эту гробовую дрожь, как ласку новую, приемлю!»

Вслед за ним я повторяла их, каждый раз находя новые краски и потаенные смыслы; доведенная до изнеможения, терзаясь и горя, говорила: «Мне так хорошо и так больно, что хочется умереть!»

– Да, да, именно так и надо чувствовать, - отвечал он.
– Именно умереть! Вот тогда это любовь!

– А ты? Ты хочешь умереть?
– спрашивала я.

И он снова надолго пропал.

А потом пришла открытка: «С прежней жизнью покончено. Прости, если можешь! Уезжаю в леса. Тебя люблю, но от этого и бегу. Василий».

Решение пришло мгновенно.

Но сначала поехала в Москву; день был воскресным, нерабочим. Дома его не оказалось, и я подсунула под дверь записку, в которой, стараясь выглядеть холодной и равнодушной, все же не удержалась от жалких слов: «Прощай навсегда, выполняю обещание».

Пустыми глазами взирала я на промороженные пейзажи за окном поезда - все казалось чужим и ненужным. Пока шла от станции, поразилась бездушию окружающих - вот сейчас, совсем скоро, навсегда... и никому до тебя нет никакого дела.

Дома легла на кушетку, укрылась пледом. Было тихо и пусто; сумерки сгущались, била дрожь. Спустилась вниз, достала из ящика с вещественными доказательствами наган, поднялась наверх и снова забралась под плед. Наган показался скользким, очень холодным. Несколько раз приложила его к виску и решила: застрелюсь, когда совсем стемнеет. И заснула.

Разбудили тяжелые шаги по деревянной лестнице.

Сильные руки подхватили меня вместе с пледом, и наган с громким стуком упал на пол.

– Сумасшедшая, - закричал он, - ты это сделала?

Я открыла глаза.

– Ненормальная!
– с облегчением сказал он, свалил, будто куль, на кушетку и, схватившись за голову, принялся ругать.

Какой у него оказался отвратительный, злой голос!

– Надеюсь, ты не оставила предсмертного письма?
– вдруг спросил он.
– Я член партии, иди потом выкручивайся!

Я зарыдала в голос так, что он тотчас сменил тон, сделался ласков, поднес стакан с водой:

– Пойми, я уезжаю, потому что чувствую себя издерганным. Эта работа измучила меня. Я устал - от несправедливости, от собственного бессилия. Знаешь? Я бы вправду пошел «бродягой по Руси», да не могу - заметут в кутузку! Я еду в Полесье, Рая, - продолжал он, - простым лесничим, в глухое место, где не будет людей и никаких судов!

– А я? Я?! Что буду делать я?

– Ты? – задумался он.
– Ты, как и прежде, работай, готовься в вуз - ведь ты об этом мечтаешь?

Он взглянул на часы.

– Мой поезд! Я буду тебе писать!
– это он выкрикнул, надевая пальто, уже на ходу, и, не поцеловав, бросился к станции.

Сначала мне стало смешно, потом охватила злость - из-за какого-то чужого, фальшивого человека едва не лишила себя жизни!

Но... через две недели я с нетерпением ждала от него открыток. Тон их был сух - только информация: устроился, работаю, условия хорошие. Просил прислать одеколон. И ни слова любви.

По ночам я вела с ним долгие мысленные разговоры. Иногда вдруг понимала его и оправдывала, а порой бросала в лицо ему злые обвинения и упивалась своей правотой. К концу декабря мной овладело неодолимое желание - повидаться. Поговорить, понять...

Взяла перед новым годом отпуск, и вот уже трясусь в холодном переполненном вагоне неторопливого поезда, а ранним утром выхожу на безлюдной станции под названием Охват.

Крестьянин, возлежавший под овчинной полостью в низких санях, запряженных худой лошаденкой, с готовностью согласился довезти меня до лесничества.

Дорога долго вилась по хвойной опушке; снег искрился под лучами всходившего солнца, поскрипывали сани и громко екала лошадиная селезенка. Любуясь мрачным, но прекрасным пейзажем, я впала в бездумное созерцание. Мне было тепло под полостью, уютно и сонно. Потом дорога нырнула в лес, огромные, заснеженные ели обступили узкую просеку, сделалось темно, сумеречно. И я испугалась. Вот ведь, доверилась совершенно незнакомому человеку... А тот похлестывал лошаденку, молчал и, знай себе, посвистывал. «Как разбойник», - обожгла мысль. Я сжалась в комочек. Думала только о том, чтоб не быть застигнутой врасплох. Распрямилась, вздохнула с облегчением, лишь увидев табор каких-то строений и расстилавшийся над ними дымок. «Разбойник» подвез меня к длинному бревенчатому дому, опоясанному деревянной резной верандой.

– Лесничество?
– на всякий случай спросила я.

«Разбойник» кивнул. Я вылезла из саней, разминая затекшие ноги, и расплатилась.

Из дома доносились громкие возгласы, пахло печеным тестом. Решилась, толкнула некрашеную дверь и вошла в сени, а затем и в зал, в веселый гомон и гвалт. За огромным столом, заставленным едой и бутылками, с кипящим в центре самоваром, сидели не меньше десятка мужчин. В углу, прислоненные к стене, стояли ружья.

Меня заметили, на мгновение сделалось тихо, а затем раздались аплодисменты.

– Здравствуйте!
– ко мне подскочил мужчина с бородкой, с рассыпанной по лбу вьющейся шевелюрой.
– Нам так не хватало женщин! И вдруг вы, таинственная незнакомка!
– он проворно помог мне раздеться и потянул к столу: - Устали с дороги? Садитесь!

Крупная черноволосая женщина в белой кофте внесла и поставила на стол гору блинов; на меня со всех сторон сыпались вопросы. Не отвечая, взмолилась дать мне возможность привести себя в порядок.

Женщина увела меня в кухню с раскаленной русской печью, наполнила кувшин теплой водой и дала полотенце. Через несколько минут я вновь появилась в зале.

– Вот теперь готова отвечать на любые ваши вопросы!
– и игриво поправила прическу.

Я уселась за стол, принялась пить чай и с наслаждением уплетать блины.

– Василий!
– закричал кто-то.

Я повернула голову к окну и увидела, как мой жених лихо соскочил с лошади. Еще с порога, веселый, раскрасневшийся от мороза и быстрой езды, он закричал:

– Ну, что, друзья, уселись, пьете, веселитесь, а хозяина для вас уже не существует?
– и осекся.

На время оторопев, он будто не узнавал меня, смотрел немножко вкось, мимо, но быстро нашелся: