Чтение онлайн

Более естественно и понятно, если автор, допуская возможность еще нескольких лекций в антрактах при прохождении курса по иному методу, приписывает лекциям следующее ценное и важное влияние: «Несколько речей, произнесенных во время прохождения курса науки, необходимы для поддержания в слушателях энергии в занятиях, для передачи им бодрого отношения к учению и для укрепления нравственного влияния на них учащего. Всего важнее при этом насаждение в них любви к труду, стремления к истине, возбуждение в слушателях чувства логичности мышления… непримиримости с противоречиями, или чувства ясности и последовательности мысли» (с. 43). Но только эти прекрасные слова, к которым я с удовольствием и вполне присоединяюсь, плохо мирятся с требованием устранения систематических лекций и допущением только начальной одной речи или двух-трех и нескольких речей вне всякой системы в течение прохождения курса. Разве то чувство «стремления к истине», «непримиримости с противоречиями», «чувство ясности и последовательности мысли», которое автор совершенно правильно считает своим долгом профессора внушать слушателям своими лекциями, не подсказало ему, что здесь у него явное противоречие, а во всяком случае о «последовательности мысли» не может быть и речи, не говоря уже о том, что описание поистине чудесных сил лекции в области «раскрытия» внутреннего духа, основных начал и т. д. – вообще в области выяснения и сообщения знаний, а равно и прекрасных свойств их в области научной этики, любви к научному труду, стремления к истине и т. п. находится в поразительном противоречии с тем, как в его же брошюре (с. 15–22) описываются лекции и их бесполезность и даже вредность. Там у него лекции «не давая знания, не дают и воспитания», а насаждают только «любовь к громкому слову, к красивой фразе, к поверхностному отношению к вопросам серьезным и трудным», «должны убивать способность к упорному самостоятельному труду и мышлению»; там даже оказывается, что невозможна вообще научность лекций («Если профессор читает общедоступно, преподавание перестает быть высшим; если чтение носит действительно научный характер, оно не по силам учащимся» (с. 17)). Разве эти отрицательные свойства лекций превратятся в противоположные, положительные качества вследствие того, что вместо методического и систематического чтения избирается отрывочное и бессистемное?

Место упраздняемых в качестве систематического приема университетского преподавания лекций занимает, по системе проф. Казанского, задавание уроков по учебнику и «собеседования» по «считающейся прочитанной студентами части учебника».

При этом университетские руководства, по мнению автора, не должны иметь характера ученых трудов. Они должны быть чужды ученого аппарата, ссылок на первоисточники, указаний литературы. «Обременять само руководство сносками на литературу и первоисточники нет никакой цели. Для учащихся они не нужны. Место их в ученых трудах» (с. 45). Это, по-видимому, несколько неудачная форма выражения той мысли, что учебники должны быть кратки и иметь догматический характер, что составители их не должны излагать прочих теорий, кроме принятого в учебнике мнения, вступать в полемику с ними и т. д., чтобы не «обременять» учебник. «Сноски на литературу и первоисточники» собственно учебник, т. е. учащихся (которые, конечно, таких примечаний не заучивают), вовсе не обременяют, а только дают им на университетское и последующее время ценные указания для проверки положений учебника, самостоятельного чтения и т. д.

Особенно странно требование удаления ссылок на источники в сочинении, трактующем о надлежащей постановке преподавания на юридических факультетах. Всякое юридическое в собственном смысле положение по самой природе позитивного права висит в воздухе и не имеет никакого смысла, если оно не опирается на источники и не легитимируется ими. Притом заставлять учить положения позитивного права на веру не только противоречит природе права, но и вредит самой идее и духу права, идее «законности» (правомерности), ибо для устранения произвола и усмотрения, для развития правомерности, законности, для выработки юриста, как следует быть (и администратор должен быть юристом), необходимо создание привычки не выдумывать и не применять положений, неизвестно откуда взятых, а признавать всегда святость и непоколебимость закона, пока он существует, всегда из него исходить, невзирая ни на какие интересы, ни на каких лиц и т. д. Поэтому юридические руководства без ссылок на источники мы считаем не только лишенными смысла, но и прямо вредными, ибо они ведут к разъединению тех идей, которые в уме и представлении каждого юриста должны состоять в прочной и постоянной ассоциации. То, что автор советует, не «надлежащая» школа для юриста, а порча и развращение юридической психологии. Рациональные юридические руководства не только должны воплощать в себе идею правомерности и свидетельствовать о ней постоянно путем ссылок на источники, но по возможности они должны заставлять изучающего иметь под рукою сами эти источники и при чтении заглядывать в них для проверки по крайней мере некоторых положений, например имеющих особо важное значение, зависящих от такого, а не иного, защищаемого другими толкования источников и т. п. Например, учебник гражданского права должен (и легко может) заставить заглядывать при чтении в гражданский кодекс, учебник уголовного права – в уголовное уложение, учебник административного права – в источники административного права и т. д.

Но, затем, всякие научные руководства, по моему убеждению, должны содержать по возможности, по крайней мере в более важных и сомнительных случаях, ссылки на данные, легитимирующие их положения, и даже старательно избегать в подлежащих случаях преподнесения положений на веру.

Это необходимо для развития и укрепления критического образа мыслей и миросозерцания. Противоположное отношение может только способствовать развитию привычки следовать непроверенным и недоказанным положениям и фразам, житейскому и иному догматизму. С тех же точек зрения подчас нельзя избегать и указания других, заслуживающих внимания теорий, кроме принятого в учебнике мнения, а устранение ссылок на литературу полезно разве с точки зрения компиляторов, желающих заимствовать тайно и скрыть компилятивный характер изложения (что, к сожалению, в новое время встречается все чаще и чаще именно путем неуказания литературы или такого отделения литературы от текста, что происхождение компилируемых положений скрывается).

Несмотря на невысокий уровень руководства, как его себе представляет проф. Казанский, учебник подвергается пред учением кроме деления на уроки еще особому приноровлению к разучиванию. Происходит «разметка», причем «могут быть также сделаны указания на errata книги, вычеркнуты некоторые отделы ее и т. п.» (с. 44). Этим, заметим от себя, поощряются, между прочим, особого рода «собеседования» между профессором и студентами, просьбы вычеркнуть еще и т. п. явления, признаваемые теперь в университетской жизни неприличными, хотя дефекты экзаменной системы и создают особые стимулы и мотивы для «разметки учебника» и т. п. явлений.

Далее происходит поучение младенцев, как учить учебник: «в каком порядке надо читать, на что обращать внимание, какие заметки делать по книге и что списывать в отдельную тетрадь, – словом [профессор], объясняет, как надо, по его мнению, учиться [32] . Вместе с тем профессор выясняет… условия прохождения ими соответствующего испытания» (с. 44).

Теперь у нас заводить этого рода разговоры (о том, что потребуется на экзамене), особенно в начале курса, считается, по академическим воззрениям, неприличным, хотя опять-таки ненормальная постановка экзаменов способствует возникновению таких разговоров в начале года, ибо студентам интересно знать, не потребует ли профессор слишком много на экзамене: в таком случае лучше записаться на лекции к более сговорчивому. По существу, профессор должен, конечно, не только сам не возбуждать идеи, что университетская наука сводится к учению «размеченного» учебника к экзамену, но всеми силами препятствовать возникновению такой ассоциации идей.

«Наконец, профессор делает необходимые добавления к изучаемому отделу, если, подразумевается, он не успел дать их ранее в печатном виде как приложение к учебнику…» и т. д. (с. 44).

«Когда известное время прошло и положенная часть учебника считается прочитанной студентами, профессор приступает к собеседованиям с ними по этому отделу. Последние тянутся все время, пока сами слушатели изучают, согласно расписанию, следующую часть. Прежде всего, если явится необходимость, профессор иллюстрирует данный отдел учебника речью, имеющей предметом разъяснение соответствующих текущих событий – что весьма важно, – например какого-нибудь общественного движения, процесса, международного конгресса и т. п. Речь эта может быть вовсе и не напечатана, так как знать сообщаемое в ней необязательно» (с. 45). Смысл этого указания автора, по-видимому, тот, что знать это «весьма важное» сообщение совсем неважно, потому что его знание не требуется на экзамене.

Затем учащимся можно обращаться с вопросами, причем «всего удобнее», чтобы вопросы эти «излагались в письменной форме, для того чтобы преподаватель мог взять с собою на дом вопросный лист и ответить на него в следующий раз» (с. 45). По-моему, напрасно автор боится. При предлагаемой им постановке «университетского преподавания» неопасно даже и очень невежественному и ограниченному «профессору» отвечать на вопросы и даже допускать споры со стороны студентов и без особого приготовления к возбуждаемым вопросам. Умственный уровень студенчества был бы таков, что «профессор» чувствовал бы себя в полной безопасности. Теперь, пожалуй, особенно ввиду возведения на университетские кафедры лиц, в науке не особенно сильных или не сделавших даже ни одной научной работы, мера, рекомендуемая автором, не лишена смысла и остроумия, ибо с точки зрения университетской политики нет ничего опаснее и зловреднее, чем унижение и компрометирование достоинства университетской кафедры.

Во время разъяснения этих вопросов «профессор может познакомить слушателей со своими собственными взглядами на тот или другой вопрос, если в основание занятий положен учебник другого лица» (с. 46) и если, добавим от себя, такие «собственные взгляды» будут иметься в распоряжении у профессоров, преподающих по рецептам проф. Казанского. В теперешнем понятии профессора (profteri) заключается как само собою разумеющееся положение, что профессор всегда излагает, преподает «свои взгляды», а не чужие (что не означает необходимо новых открытий, впервые выставленных взглядов), хотя к экзамену студентам приходится готовиться нередко не по учебнику своего профессора. В такой двойственности нет ничего вредного в области высшего преподавания – вообще в области преподавания для взрослых, даже есть некоторые преимущества: меньше догматизма, больше материала для сравнения и критического отношения. Но при системе разучивания уроков по учебникам истинные ученые среди «преподавателей» таких учебных заведений представляли бы разве исключение – большинство составляли бы именно преподаватели по учебникам, не больше; да и «студентам» этих заведений, пожалуй, неинтересно было бы знать то, что «необязательно» в смысле проф. Казанского, т. е. не требуется на экзамене, как не пропечатанное в размеченном учебнике [33] .

«Кончив все это, профессор приступает к беседе с отдельными из своих учеников о прочитанном отрывке, давая по возможности каждому нужные разъяснения и дополнения и сам предлагая вопросы» (с. 46).

Эти беседы, судя по описанию автора (с. 46, 47), имеют характер не экзаменования, а обучения. Об отметках он не говорит здесь вовсе. Положим, из других мест его книги видно, что участие в таких занятиях, а равно и усердное заучивание уроков каждому студенту весьма рекомендуется во избежание разных неприятных последствий. Сюда относится прежде всего экзаменная репрессия. Профессор Казанский предлагает делить студентов на экзамене, смотря по усердию их в устраиваемых по его плану занятиях или отсутствию такового, так сказать, на баранов и козлов: только для баранов – милостивый экзамен, для козлов же, т. е. тех, «занятия которых не находились под постоянным надзором и руководством преподавателей, испытание должно быть, конечно, гораздо сложнее, подробнее, требовательнее» (с. 71). Автор, по-видимому, вовсе не осознает предосудительности такой меры. В виде смягчающего обстоятельства можно указать на то, что, к сожалению, она и теперь подчас практикуется в университетах в качестве суррогата хороших качеств лекций, для того чтобы заставить нежелающих все-таки приходить на лекции [34] . Автор даже не довольствуется устранением принципа равенства и справедливости экзамена и превращением его в орудие репрессии, а предлагает вручить профессорам еще более зависящее от произвола и резкое средство против строптивых или недостаточно усердных студентов, а именно средство допущения или недопущения к экзамену по усмотрению: «От профессора зависит, допустить тех или других своих слушателей до экзамена или оставить их на вторичное прохождение с новой группой» (с. 76; о группах ср. ниже) [35] .

Ввиду предлагаемых мер профессору пришлось бы все-таки делать отметки об ответах отдельных студентов – только это были бы тайные и бесконтрольные замечания в записной книжке и т. п. И вообще, я полагаю, что вся процедура, как ее описывает автор, в случае попытки осуществления на деле, по всей вероятности, весьма скоро свелась бы к хроническому экзаменованию по учебнику, к репетиционной системе, абсолютно отрицательное мнение о которой я уже высказал и подробно мотивировал выше.

Но, оставляя это предположение в стороне, можно признать, что беседы и т. д. в том виде, как их описывает автор, не имеют такого экзаменного характера. Ввиду этого я и счел нелишним для полноты обозрения разных предлагаемых систем университетского преподавания сообщить и предложения проф. Казанского, отличая их от репетиционной системы и соответственных собеседований экзаменного типа по заданной части учебника.