Чтение онлайн

— Хорст!.. Мне кажется, нам с гостями нужно немного отдохнуть от твоих историй, — на этот раз Флори была строга. Хорст поджал губы и запечатал их ладонью. Вероятно, эта история была еще пикантнее предыдущей.

Когда девушки ушли на кухню, мы с Хорстом пересели в кресла, чтобы докончить бутылку вина за разговором.

— Вижу, тебя не особо балуют в твоей счастливой гавани, — сказал я. Но Хорст лишь отмахнулся:

— Ты про Флори? Ерунда. Ей рожать через полгода. Гормоны, волнения, страхи. Вот и ворчит. Ну а ты как? — Хорст больше не строил из себя клоуна: — Я слышал про бомбёжку и твоем несчастии. Очень жаль, Харди… Я думал прервать отпуск, но потом не решился оставлять Флори одну в чужой стране. А тащить на похороны, в ее положении...

— Верное решение. Ей сейчас нужно беречь себя, — согласился я и налил себе еще вина.

— О! Мне тут барон прислал письмо. Целый трактат! — ухмыльнулся Хорст. — Пожаловался, что Каролина наняла дорогого адвоката и грозится отвоевать поместье с сыроварней. Он в ответ нанял адвоката еще дороже. Теперь в конце ноября суд. Я написал ему, помирись с женой, и адвокаты не понадобятся. Больше не отвечает. Наверное, обиделся... Плохо быть богатым. Столько головной боли.

— Бывает.

Мы немного помолчали. Хорст хлопнул меня по плечу:

— Ну, старик, понимаю, мои слова тебе отца не вернут, но жизнь продолжается. Сама темная ночь перед рассветом, я говорил тебе еще в прошлый раз. И ведь обошлось!

— Моя темная ночь затянулась, Хорст. Это даже не ночь… Я как будто стою в яме и не могу выбраться, — ответил я и глотнул вина.

— Ты о чем?

— Обо всем. Все летит к черту... Брось, Хосси! Барон наверное тебе не только про деньги написал?

— Да, не только, — вздохнул Хорст. — Написал, что ты съехал с катушек, что едва не сдох от морфия… Мне неприятно это было читать, Харди? Так понимаю, последствия операции?

— Сначала — да. Потом… Понимаешь, Хосси, так легче. Особенно на службе. За эти полгода в гестапо я столько повидал, столько грязи… На фронте было не так.

— Ну, ты ведь сам выбрал этот ад, — ответил Хорст. — Тебя в нем никто не держит.

— Я хотел угодить отцу. А теперь…

— А теперь ты свободен, — перебил Хорст. — Поступай, как хочешь. Уверен, Алис твоя только перекрестится.

— Вряд ли. Ты ведь тогда оказался прав, про бомбу замедленного действия. Помнишь? Сказал, что Алис не сторонница Рейха, и ей ближе другие идеалы.

— Пф! Мало ли я болтаю! Слушай меня больше, — фыркнул Хорст, достав портсигар. Я тоже взял сигарету. Закурили.

— Нет-нет, ты был прав, — выдохнул я дым. — Все хорошо шло, пока она не залезла в мои документы и не нашла наградной лист. Мы крупно поссорились. Очень.

— Да, я заметил за столом. Что-то между вами пробежало. Но это нормально. Кто не ссорится? Как совет — покажи ей Италию. Ей понравится. Сам проветришься. И все у вас будет, как прежде. И голопопый амурчик снова пронзит ваши сердца страстью.

— Как прежде уже не будет, Хосси, — ответил я. — Она ненавидит меня. Ненавидит за мое прошлое.

— Ну, старик, она могла бы об этом догадаться и без справок. Потом, это женщины: сегодня они ненавидят, завтра сами бросаются в объятья... Черт их разберет, что у них в голове... Сказать по правде, Флори тоже намекает, чтобы я ушел из "Фелькишер". Ей нравится, сколько я получаю, но не нравится за что. Представляешь? Мы не ссоримся, нет, но я и сам все чаще думаю, что хочу чего-то другого в жизни...

— Опять? — усмехнулся я. — Ты не исправим. Что на этот раз тебя разочаровало в профессии журналиста?

— Не в профессии, — ответил Хорст серьезно. — Знаешь, Харди, один мой знакомый как-то признался — после порядочно выпитого, естественно! — когда-то он был счастлив, что служит Рейху. Он боготворил Фюрера, который объединил Германию, и на одном дыхании, в страстном порыве сочинял восторженные статьи... А теперь все потихоньку расползается. Позолота облезает, и ему становится все труднее не замечать, что реальность другая. Он больше не верит в то, что пишет... Вот.

Хорст нервно сглотнул, стряхнул пепел.

— Бывает. Это усталость. Война. Сейчас всем тяжело. Но кто-то должен поддерживать боевой дух,— ответил я. Мне не нравился этот разговор, не нравился серьезный тон, которым говорил Хорст. Лучше бы он нес очередную веселую чушь.

— Нет, он не устал. Он, как и ты, как и все мы, очень гордился, что немец, что в нем течет святая германская кровь. Но из Советского Союза и, не только, в Германию тысячами вывозят детей. У кого-то берут кровь для переливания солдатам, а если внешность арийская, то таких детей отправляют в лебенсборн, где обучают немецкому языку, онемечивают, а затем отдают в немецкие семьи под видом немцев. Он чего-то не понимает, или все проще, и никакой германской чистой крови нет?.. Все вздор. Красивый миф, который ежедневно уносит жизни тысяч солдат, но о котором он должен писать каждый день... Как ты думаешь?

— Я не думаю о таком. И тебе не советую.

Хорст улыбнулся, глядя в темноту.

— Я тоже не думаю. Это он. Знакомый... Алис говорила, ты недавно похоронил друга?

— Да, мы вместе учились в военном училище.

— Вот и мой знакомый говорит: сколько еще не вернулось оттуда, или вернулись калеками. И какого дьявола? Ради территорий? Да будь они прокляты! Они достаются нам слишком дорого. Ради фюрера?.. Он больше не верит ему. Фюрер говорил, что в ноябре пройдем парадом по Красной площади, потому что Россия – колос на глиняных ногах. Ложь! Россия — наша могила. Чем раньше мы это поймем, тем больше жизней сохраним…

Я долго молчал, потом затушил окурок в пепельнице и спросил:

— Как зовут твоего знакомого? Мне кажется, с ним надо побеседовать.

— Зачем?

— Развеять его сомнения.

Хорст внимательно посмотрел на меня:

— Я забыл его имя... — пробормотал он и разом осушил свой бокал.

В эту ночь я долго не ложился спать. Было холодно, особенно в тех комнатах, где ветер задувал в окна. Старый вяз снаружи раскачивался и скрипел, как будто на его ветках болталась как минимум дюжина висельников.

Я курил, пил коньяк, прокручивая в голове наш разговор с Хорстом. Я не ожидал такого откровения от журналиста "Фелькишер" — в том, что это были именно его мысли, а не какого-то знакомого, я не сомневался. И даже если так, Хорст явно был с ними согласен.

Я был обязан сообщить о таком хотя бы своему начальству. Может, не сразу, но это нужно было сделать. Хотя я не мог отрицать тот факт, что "знакомый" Хорста был прав — не во всем, но во многом. Более того, и мне было что добавить. Например то, что фюрер объявляет евреев врагами всего мира, что они должны быть уничтожены. Но в то же время сотни, если не тысячи евреев числятся в списках гестапо как агенты, осведомители, провокаторы... Да, они, как черви, полезны. Но душок какой-то неприятный, и мне это не нравилось, как и переливание славянской крови, онемечивание чехов или приемные дети в немецких семьях. Я бы не хотел, чтобы во мне текла кровь унтерменшей. Не хотел, чтобы мой дети играли с голубоглазыми и светловолосыми суррогатами...