Чтение онлайн

Но я не думал об этом. О таком нельзя было думать. За меня думал фюрер.

Наконец, усталость взяла свое, я пару раз зевнул, снял халат, одежду и лег в холодную постель.

Я начал засыпать, как вдруг вздрогнул — показалось, кто-то постучал в дверь. Я нащупал пистолет под подушкой. Открыл глаза.

— Спишь? — тихо спросила Алеся из темноты.

— Нет. В чем дело? — выдохнул я. Взял с прикроватного столика часы и попытался разглядеть на циферблате, который час.

Алеся зашла в комнату, прикрыла дверь.

— Становится холодно… Я завтра возьму немного угля, чтобы обогреть комнату? Сыро, как бы грибок опять не пошел по стенам.

— Какой к черту уголь? Полночь! Иди спать! — разозлился я и лег на бок.

— Не могу, — спокойно, даже как будто капризно ответила она. — Дом пустой, как будто мертвый. Мне страшно…

Я включил свет. Сел на кровати.

Когда мы еще возвращались от Хорста, Алеся время от времени как-то странно на меня поглядывала. Но я был погружен в свои мысли и не придал этому особого значения. Теперь она стояла в шелковом пеньюаре, который я ей подарил, и смотрела так, как умеют смотреть только женщины.

— Что тебе нужно? — спросил я. — Я отдал тебе паспорт.

Вместо ответа Алеся развязала пояс. Полупрозрачная ткань соскользнула с ее плеч и упала к ногам. Алеся мягко прошла по ковру и остановилась передо мной.

Одного взгляда на ее обнаженное тело хватило, чтобы мой пульс участился, а сонливость исчезла.

Не говоря ни слова, Алеся села на меня, положив руки мне на плечи. Она убрала волосы с моего лба, пригладила их назад, разглядывая лицо... Черт возьми! Уверен, даже через одеяло она чувствовала мой член. Я хотел ее, но, как пес, ждал отмашки. И как только она коснулась моих губ своими, я отбросил одеяло, схватил ее и, перевернув на спину, накрыл собой.

…За тусклым темным окном все еще дул ветер. Опавшие листья липли к стеклу. Начался дождь. Алеся лежала у меня подмышкой. Я гладил ее по спине, она водила пальцами по волосам у меня на груди, потом поднимала голову, чуть вытягивала шею ко мне, и мы долго целовались.

— И все же, что это было? Прощальный подарок перед отъездом? — спросил я после очередного такого поцелуя, и потянулся за сигаретами.

— А ты хочешь, чтобы я уехала?

— Ты предложила. Блефовала? — улыбнулся я. Почему-то так и подумал с самого начала.

Алеся отрицательно покачала головой.

— Я тогда сорвалась на тебя, на эту… Шарлотту. Как увидела ее в твоей постели, в глазах потемнело от злости... А потом успокоилась, подумала, вдруг ты ее до сих пор любишь? А она тебя. Больно, обидно. Ну вот бывает так! Я и решила не мешать. Все-таки первая любовь все-таки, первые чувства, первая близость...

Я ухмыльнулся. Готов был поспорить, без участия австрийского аристократа здесь не обошлось.

— А сегодня случайно услышала, как ты говорил с Хорстом... — прошептала она и потерлась щекой о шрам на моем плече, который когда-то сама и оставила. — Ты правда любишь меня, Харди? — спросила она. Смотрела как раньше — доверчиво, трепетно, нежно.

— Больше жизни, — улыбнулся я и поцеловал ее. Даже не знаю, чего в моем ответе было больше, игры или правды...

Зубы никогда не были моей визитной карточкой, а лет в двадцать начали прорезываться третьи моляры — сразу четыре. Это был ад. И если на верхней челюсти восьмерки прорезались быстро и не доставили особых хлопот, то нижние беспокоили меня постоянно. Особенно зуб справа. Рос он криво, в щеку, гнил, болел, от него воспалялась и нарывала десна.

Измученный, я отправился к стоматологу. Я мало чего боялся в этой жизни, но от одного запаха стоматологического кабинета у меня портилось настроение.

Приговор был однозначен — удалять. Отступать было некуда. Мне сделали укол, спустя какое-то время доктор постучал по зубу, поскреб, спросил, чувствую ли я что-то? Я уверенно (насколько это возможно было в той ситуации) ответил, что нет. Стоматолог взял щипцы и... как сказала однажды мать, вспоминая роды мной: "Я не знала, что могу так кричать".

...Я был уверен, что готов безболезненно отпустить Алесю на все четыре стороны, что ничего не чувствую. Но стоило ей прийти и "прощупать мою чувствительность", стало ясно, что ссоры, взаимные упреки, крики, обвинения не подействовали, как и тогда укол новокаина.

Мне по-прежнему было с ней хорошо, и я пока передумал "удалять" еe из своей жизни. Почему я должен отказываться от того, что (в отличие от больного зуба) приносит мне удовольствие?

Щекотливость ситуации усугублялась тем, что и на другом фронте наметился успех.

Ильзе писала мне постоянно. Как жаль, что бедняга Хессе кормил червей. За бокалом шнапса мы бы от души посмеялись над содержанием надушенных голубых и розовых конвертов.

Они кишели пикантными намеками и двусмысленными историями. Например, Ильзе писала про экскурсию в серпентарий, где ей на плечи положили огромного питона. Она наслаждалась "тяжестью теплого, упругого тела", скользящего по ее шее, груди и талии. Потом она привела с собой подруг, и они все сошлись во мнении, что «экзотические ласки питона» очень яркие и незабываемые.

Наверное, в Берлине было плохо дело с мужчинами.

Одно я знал точно — нельзя упускать жирного кролика, который сам прыгал в руки. Да, я получил хорошее наследство. Даже без продажи дома и без учета собственных сбережений мне хватило бы денег до конца жизни. Но я мог получить больше, не рискуя и не жертвуя любимой девушкой — жениться на рейхсдойче, а Алесе снимать жилье где-нибудь в пригороде.

Однако сначала следовало разобраться в ситуации, определить, верны ли мои предположения, и что мне готов предложить дядюшка Вольфи. Словом, нужен был удобный момент.

Насвистывая песенку, я поднялся по лестнице. Несмотря на понедельник и начало рабочего дня, у меня было хорошее настроение. По дороге меня остановил Карл, мы перекинулись рабочими новостями, и, бросив беглый взгляд на площадку второго этажа, я вдруг заметил знакомое виляние кормой.

«Чарли?» — подумал я. Какого черта она делала в гестапо?

Чарли смотрела по сторонам, читала таблички на дверях, вглядывалась в лица проходящих мимо сотрудников, но, похоже, не была уверена, стоит ли к ним подходить.