Чтение онлайн

Всех нас, и особенно майора Лупилина, огорчило это.

Очень тревожит мысль, а что будет, если народ захочет поблагодарить Ми­хаила Сергеевича за всё. К счастью, сейчас, когда реформы пошли, народная любовь постепенно переключается на Бориса Николаевича Ельцина и Егора Ти­муровича Гайдара.

А у них охраны — слава Богу! — достаточно.

Сегодня читал в туалете газеты и вдруг увидел заголовок: «Политбюро встре­чается в Минске!»

Вся остальная статья была оторвана, и сколько я ни рылся в фанерной коробоч­ке для бумаг, так ничего и не нашел.

Моя тревога возросла до необыкновенных размеров, когда я вспомнил, что под видом командировки уехал за границу на неопределенный срок незаконнорож­денный сын Э.А. Шеварднадзе Давид Эдуардович Выжигайло-Никитин, прожи­вавший в нашей квартире.

Хотя была ночь, я пошел звонить знакомым, чтобы узнать, что это значит? Я спрашивал у них, что собираются они делать? Уезжать из этой, как говорил депутат Векшин, страны, улетать с этой, как говорю я, планеты или идти на баррикады?

К счастью, выяснялось, что тревога напрасна. Мне объяснили, что в сообще­нии корреспондента речь шла не о заседании Политбюро запрещенной Б.Н. Ель­циным КПСС, а о встрече в Минске глав республик СНГ, бывших членов Полит­бюро КПСС.

Тревога улеглась, но я подумал, что корреспондентам нужно аккуратнее играть со словами.

Снова видел сон.

Депутат Векшин объясняет казакам, которых рассчитал Давид Эдуардович, что время «В» уже наступило.

— Что такое, Рудольф, время «В»? — спросил я.

— А ты не знаешь, зараза, да? — невежливо ответил Векшин.

Я не знал, но во сне мне почему-то нужно было скрыть свое незнание.

— Мы летим. Идет полетное время, — сказал я. — Оно называется «В», ибо засчитывается в стаж как один к трем. И тебе тоже, Рудольф, хотя ты и выполня­ешь не самую ответственную работу.

Векшин посмотрел на меня и как-то нехорошо засмеялся.

— А ты? — спросил он.

— А что я? Ты меня, Векшин, с собою не равняй. Я последовательный борец за права человека, а кроме того, поэт.

— Ты — поэт?! Тогда я — писатель!

— Векшин! — укоризненно сказал я. — Я вынужден развенчать твое само­мнение. Ты же знаешь, что одна из моих теток — я сообщаю об этом во всех анке­тах! — довольно длительное время находилась замужем за евреем. А ты, Векшин, чего собираешься в литературе делать?

От досады Векшин хотел меня укусить, и я на всякий случай проснулся.Сон оказался в руку.

Пошел в туалет, а из чулана — голоса. Я прислушался.

Депутат Векшин уговаривал майора Лупилина сломать замок на двери чулана и бежать.

— Куда бежать? — плакал майор. — Это же моя квартира. Я всегда жил тут. И замок тебе не сломать, услышат.

— Ну и хрен с тобой! — разозлился Векшин. — Тогда я один пойду.

— Ну куда, куда ты в переднике и колготках этих убежишь... Тебя же в пси­хушку отвезут.

— Я у этого сраного грузина штаны стащил, в ванной в грязном белье зарыл!

— А я?! Григорий Иванович ведь до смерти забьет меня, если ты убежишь...

— Не забьет! — сказал Векшин. — Если и поколотит, то не до смерти. Кому-то ведь у них работать надо! Они уже не могут без этого!

— Но мне же одному не справиться! Вы же сами знаете, Рудольф Николаевич, что мне нельзя поднимать тяжелого!

— Знаешь что, Абрам Григорьевич...

— Что?!

— Мне насрать, чего тебе можно, а чего нельзя! Желаешь ишачить — оставай­ся. Мне наплевать, что с тобой будет!

Вы знаете, что я — очень уравновешенный, как и положено астронавту, человек.

Но сейчас я разозлился.

Меня раздосадовало, что Векшин сквернословит, а главное — как легко нару­шает он клятвы дружбы, как легко разрывает узы товарищества.

— Не плачьте, Абрам Григорьевич! — громко сказал я из туалета. — Вы не погибнете от непосильной работы. Я не позволю Рудольфу предать вас. Сейчас я доложу генералу Орлову, что Векшин собирается бежать... А вы задержите его, не давайте ему ломать замок.

— Федька! — закричал из чулана Векшин. — Ты следишь за мною, стукач по­ганый! Не смей, сука позорная, Гришку будить! Ты что? Ссучился, падла?!

— Векшин! — сказал я мягко. — Ты не прав, Рудольф. Ты называешь меня сукой и стукачом, но какой же я стукач, какая же я сука, если хочу спасти тебя. Подобно господину Канту, ты, Рудольф, обладаешь чудовищным неведением того, что известно всем людям. И не только на нашей Земле, но и на других планетах. Вспомни, какой трагедией для Абрама Григорьевича, да и для тебя самого, обер­нулся прошлый побег, еще при покойном председателе Федорчукове .

— А сейчас я убегу, Федор! — горячо заговорил Векшин. — Ты откроешь чу­лан, и я проберусь в ванную. Там, в корзине с грязным бельем, у меня брюки зарыты! Выпусти меня, Федя!

— Нет, Рудольф! — сказал я. — По-моему, ты все-таки меня не понял. Хотя общее свойство всех категорий знания есть смертность, а общее свойство всех категорий действия — бессмертие, но, как говорит генерал Орлов, у них в парт­школе всегда различали действие и действие, знание и знание. Я уверен, чтогенерал все равно поймает тебя и мне можно и не беспокоиться, но меня, Рудольф, тревожит другое. Предавая сегодня своего друга, ты завтра предашь демократию и все наше общее дело...

— Да пошел ты! — перебил меня Векшин и выматерился.

— Рудольф! — сказал я. — Неужели ты все позабыл?! Вспомни Герцена и Огарева. Вспомни Воробьевы горы... Вспомни клятву, которую они дали в виду Москвы. А ты. Извини, Рудольф. Я вижу, как старость в тебе переходит в младенчество, но совершается это совсем не так, как нужно для общего дела! По­этому я просто обязан сообщить о твоем безумном намерении генералу Орлову. Я обещаю тебе, что буду лично ходатайствовать, чтобы тебя не очень сильно на­казывали за этот проступок.

Разбудив генерала Орлова, я рассказал ему о готовящемся побеге.

— Бежать, говоришь, надумал? — почесываясь, переспросил генерал. — Ну- ну. Видно, кворум ему давно не считали. Катя! Слышала?

— Слышала. — Екатерина Тихоновна откинула одеяло и села в постели. — Чего с него взять, если в депутатах блытался. Пакостник такой.

Она зевнула, потом посмотрела на меня.

— Ну, чего уставился, Федя? Голой, что ли, своей супруги не видел? Подай халатик — вон там лежит.

Стараясь не смотреть на такую прекрасно-розовую Екатерину Тихоновну, я ис­полнил ее просьбу. Хотя халатик был из яркого желтого шелка с крупными крас­ными цветами, но в комнате сразу стало как-то серее, как будто убавили свет, когда Екатерина Тихоновна накинула его на свои плечи.