Чтение онлайн

Омаха и Вашингтон • 1971 год

Баффет очень хотел занять свое место в высшей лиге журналистики. Поскольку в последнее время газеты, являвшиеся в основном семейным бизнесом, постоянно перепродавались и обесценивались, Уоррен и Чарли Мангер находились в поиске. Они пробовали приобрести Cincinnati Enquirer у компании Scripps Howard, но у них ничего не вышло1. Затем Баффет попытался от имени Blue Chip купить другую компанию, принадлежавшую Scripps, New Mexico State Tribune Company, которая издавала Albuquerque Tribune271, но эта сделка тоже провалилась.

В 1971 году Уоррен позвонил издателю Washington Monthly Чарльзу Питерсу и попросил представить его и Мангера издателю Washington Post Кэтрин Грэхем. Баффет сказал, что они уже купили несколько акций New Yorker и хотели бы приобрести весь журнал. Они поговорили с председателем правления New Yorker и крупным акционером Питером Флайшманом, который был готов продать им свои акции, но для сделки им нужен был партнер, и они подумали, что этой покупкой может заинтересоваться Washington Post.

Питерс не удивился этому звонку. Ага, подумал он, Баффет заинтересовался акциями Washington Post теперь, когда Грэхем превратила ее в открытую компанию. Вероятно, причиной всех недавних предложений о покупке различных газет было то, что он продолжал оставаться владельцем Washington Monthly. Если бы он мог с помощью Monthly купить Post, то неудавшаяся инвестиция стала бы финансово оправданной.

Первое, что сделал Питерс, разрабатывая первоначальное предложение в 1971 году2, — организовал встречу, чтобы тщательно изучить возможное партнерство по покупке New Yorker. Баффет никогда прежде не соглашался покупать акции на открытом рынке, так как чувствовал, что цены на акции в таком случае оказываются слишком завышенными, а сами ценные бумаги рекламируются куда громче, чем это нужно. Такой тип поведения не имел ничего общего ни с приобретением «сигарных окурков», его прежней любви, ни с покупкой акций «правильной компании по правильной цене», как было в случае с American Express или Sees Candies (Баффет и Мангер тратили кучу времени на поиск таких компаний). Поэтому Баффет не собирался покупать акции Post. Однако они с Мангером полетели в Вашингтон и встретились с Кэтрин Грэхем в главном офисе Washington Post, монолитном восьмиэтажном белом здании 1950-х годов постройки с вывеской над дверью, на которой готическим шрифтом было написано название газеты.

Кей Грэхем, издатель Post, вошла в мир большой журналистики в достаточно солидном возрасте. Она взялась за это дело восемью годами ранее, будучи сорокашестилетней вдовой с четырьмя детьми, никогда прежде не занимавшейся никаким бизнесом. Теперь Кей готовилась руководить открытым акционерным обществом под пристальным наблюдением инвесторов и прессы.

«Встреча была очень, очень короткой, буквально минут двадцать. Я понятия не имел, какая она из себя. Я не думал, что она будет напугана своим собственным бизнесом. На улице был ливень, и мы были похожи на пару мокрых крыс». В течение всей встречи «она была очень любезна с нами. Она предложила нам встретиться с председателем правления Фрицем Биби. Вот у кого действительно был вид человека, который заправляет всем вокруг. Такой же вид был и у нас, правда, это нам не сильно помогло».

В то время Грэхем не была заинтересована в покупке New Yorker (ради чего и была организована эта встреча), и ничто не предвещало того, что когда-нибудь они с Баффетом смогут стать лучшими друзьями. Он не произвел на нее никакого впечатления. Баффет же посчитал ее непривлекательной — хотя она была довольно симпатичной, — поскольку у нее не было той мягкой женственности и заботливости, которыми обладал его идеал — Дейзи Мэй. Кроме того, они жили в совершенно разных мирах.

Кэтрин Грэхем родилась перед началом бурных двадцатых в зажиточной семье. Ее отец Юджин Мейер был инвестором и издателем Post, а мать Агнес — поглощенной своими мыслями дамой. Из-за фигуры, которая со временем становилась все внушительнее, домочадцы за спиной называли ее «Большая Аг». Агнес вышла замуж за еврея Мейера по расчету, по крайней мере частично. Она любила китайское искусство, музыку, литературу и другие культурные ценности намного сильнее, чем своего мужа и пятерых детей. Они постоянно курсировали между серо-розовым особняком с гранитной отделкой, расположенным в Маунт-Киско, окна которого выходили на озеро Байрэм, квартирой, занимавшей целый этаж в доме на Пятой авеню в Нью-Йорке, и большим темным домом из красного кирпича в викторианском стиле в Вашингтоне.

Детство Кэтрин провела под присмотром Агнес в имении Маунт-Киско, которое семья называла фермой, потому что там имелись большой сад, плантация, молочный скот и старый сельский дом, где жили бессемейные работники. Все овощи и фрукты для обеденного стола были выращены на этих участках. Кей ела мясо домашних свиней и цыплят и пила молоко, которое давали их собственные джерсийские коровы. Огромные букеты цветов каждый день доставлялись из Маунт-Киско на столы каждого из их домов, даже того, который находился в Вашингтоне. На стенах этого особняка висели великолепные китайские картины. В нем было все, что считалось в то время высшим шиком, — закрытый плавательный бассейн, боулинг, теннисные корты и даже внушительный орган.

В конюшнях Кей выбирала себе верховых лошадей, достойных везти карету Золушки, а на каникулы предпочитала ездить в разные страны. Однажды в Германии она нанесла визит Альберту Эйнштейну. Когда Агнес взяла детей в поход, чтобы научить их независимости, их сопровождали пять наемных рабочих, управлявших одиннадцатью верховыми и семнадцатью вьючными лошадями.

Чтобы увидеться с собственной матерью, детям приходилось договариваться о встрече. Они быстро заглатывали еду, потому что к тому времени, когда слуга подавал блюда всем остальным, Агнес, которую обслуживали первой, уже доедала и приказывала сменить посуду. По ее собственным словам, она не любила своих детей. Их воспитание она возложила на нянек, гувернанток и инструкторов по верховой езде; она охотно отправляла детей в летние лагеря, пансионы и на занятия танцами. Играть они могли только сами с собой и с детьми слуг. Агнес пила запоем, флиртовала и поддерживала отношения (хотя и платонические) со многими известными мужчинами, а женщин, включая собственных дочерей, считала низшими существами. Она сравнивала Кей с любимицей американцев Ширли Темпл, которая была «золотым» ребенком с солнечной улыбкой и талантом к пению и танцам. И это сравнение было не в пользу Кэтрин3. «Если я говорила, что люблю “Трех мушкетеров”, — вспоминала она, — мама отвечала, что я не смогу по достоинству оценить эту книгу, пока не прочитаю ее на французском, как она»4. Кей воспитывали так же, как выращивают гибридную орхидею, — защищают от всего, но подвергают постоянной критике, и все ради будущей выставки. Однако к моменту поступления в школу Madeira в Вашингтоне она уже владела некоторыми навыками, которые помогли ей обрести популярность. Ее избрали президентом класса, что казалось удивительным, поскольку она была наполовину еврейкой.

В протестантском Маунт-Киско их семья держалась особняком от всех остальных. А так как по настоянию Агнес дети воспитывались как протестанты — пусть и недостаточно рьяные — и даже не сознавали, что их отец иудей, Грэхем не понимала причин своей изоляции. Позже, учась в колледже Vassar272, она была потрясена, когда один из ее друзей извинился за неодобрительное высказывание о евреях в ее присутствии. Вспоминая свое детство, она говорила, что подобное смешение различных этносов в человеке «может либо сделать из тебя хорошего борца, либо оставить в полном хаосе»5. А возможно, и то и другое.

У своей матери Кей переняла привычку внимательно относиться к мелочам, бояться обмана, хранить все при себе и считать, что все и каждый хотят перехитрить ее и использовать в своих интересах. По ее же собственным словам, властность была у нее в крови6. Тем не менее другие люди видели в ней щедрость, честность, наивность и великодушие, которые она сама не могла осознать.

Она была намного ближе к своему отцу — неуклюжему и холодному, но все же более лояльному. Именно от него она переняла тягу к экономии, которая выражалась в постоянном выключении света в пустой комнате и припрятывании на черный день всего подряд. Именно склонность Юджина к экономии, а также неимоверное количество времени, энергии и денег, которые он тратил на Washington Post, и поддерживало жизнь в этой газете. Она занимала последнее место в рейтинге пяти основных газет, сильно отставая от лидера — Washington Evening Star7. Но когда Мейер начал подумывать в 1942 году об уходе в отставку, брат Кей по имени Билл, врач по профессии, отказался заниматься делами убыточной газеты, поэтому эта обязанность легла на Кей и ее нового мужа, Филипа Грэхема. Кей боготворила Фила и была настолько скромной, что приняла как само собой разумеющееся решение своего отца продать Филу почти две трети акций с правом голоса, что давало ему полный контроль над компанией. Мейер сделал это потому, что, по его мнению, никто не должен работать на свою жену. Кей получила оставшуюся часть273.

Несмотря на желание Мейера поддерживать бизнес на плаву, к тому моменту, когда Фил Грэхем взял бразды правления в свои руки, дела шли из рук вон плохо. Многие сотрудники в отделе новостей и отделе распространения большую часть дня играли на скачках и распивали спиртное. Когда Мейер бывал в отъезде, то первое, что делал курьер по утрам, — приносил каждому полпинты выпивки и ежедневную программу скачек8.

Фил Грэхем привел дела в полный порядок, сосредоточившись на энергичном освещении политических событий и написании редакторских статей в либеральном стиле. Он купил журнал Newsweek, а также несколько телевизионных станций и доказал, что он блестящий издатель. Но со временем его постоянные попойки, тяжелый характер, вечные капризы и жестокий юмор проявились во всей своей красе, что плохо отразилось на его отношениях с женой. Когда Кэтрин располнела, он назвал ее «толстуха» и однажды купил в подарок фарфоровую свинью. Она настолько уничижительно относилась к себе, что сочла шутку забавной и поставила свинью на крыльцо, чтобы все могли ее видеть.

«Я была очень нерешительная, — говорила она. — Я боялась оставаться с кем-то наедине, потому что думала, что со мной невероятно скучно. Я даже не разговаривала, когда мы ходили в гости, позволяя ему говорить за нас обоих... Но он действительно был очень умен и остроумен. Прекрасная комбинация»9.

Фил играл на ее страхах. Когда она рассказывала что-то в присутствии друзей, он мог посмотреть на нее с определенным выражением, и она сразу же понимала, что слишком разговорилась и начинает всем докучать. Она была убеждена в своей ничтожности и считала, что никогда не сможет приблизиться к желаемому, но недостижимому идеалу — Ширли Темпл. Неудивительно, что со временем она отказалась выступать на публике и позволила Филу быть в центре внимания10. Она была настолько не уверена в себе, что ее тошнило перед вечеринками. И, судя по словам некоторых знакомых, методы, которые практиковал Фил в общении с женой наедине, лишь усугубляли ситуацию11. Их четверо детей изо дня в день наблюдали за тем, как отец планомерно уничтожал их мать. Он пил и впадал в ярость; она же молчала и замыкалась в себе.