Чтение онлайн

Москва стелилась перед поляками, устраивая теплый и радушный прием, от которого «ошеломленный» русским гостеприимством Райский, по его собственным словам, долго не мог отойти [209] . А Польша в это время готовилась достать из-за пазухи камень.

Спустя две недели, когда советские дипломаты начнут мало-помалу раскручивать этот польский дипломатический клубок, сразу вспомнят: «Прилет к нам эскадрильи полковника Райского 27-го (октября. — С. Л.), задуманный и решенный задолго до польского демарша в Берлине, был по возвращении Райского из Румынии отменен („едем поездом“), затем вновь решен. И через несколько дней по визите Райского — польский маневр в Берлине. Нет ли здесь „розыгрыша“? Решения о маневре в Берлине были приняты в Варшаве 2 или 3 ноября; полет эскадрильи вновь решен за несколько дней до того (кажется, 28 октября)… скверное впечатление от подобного параллелизма („двуколейности“, по выражению Швальбе) при наличии выполнения берлинской демонстрации в такой секретности от нас» [210] .

Вспомнили и о слухах, которые накануне германо-польского демарша просачивались в европейскую печать, но которым — ввиду их казавшейся невероятности — сразу не поверили: «Переговоры в Берлине вокруг „декларации“ были обставлены величайшей тайной. Однако уже за две недели до них французские и чехословацкие корреспонденты в Берлине сообщали о каких-то политических переговорах Польши с Германией. Это, очевидно, связывалось с подчеркнутым польской печатью посещением Липским и Беком маршала (2–3 ноября). 10 и 11–12 ноября мы имели информацию о подготовке Польшей — Германией какого-то соглашения в духе пакта неагрессии». Но от польского МИД было получено «тройное опровержение указанных слухов». «Были введены в заблуждение и Лярош (посол Франции в Польше. — С. Л.), и Кадере, а Гирсу дезинформировал лично Бек. Это в данном случае характеризует методы дипломатической работы маршала, а не означает серьезности задуманного акта» [211] .

Что метод тотальной дезинформации характерен для дипломатии Пилсудского — в этом Москва не ошибалась. А вот то, что к заявлению Гитлера — Липского от 15 ноября 1933-го отнеслись без достаточной серьезности — тут, конечно, опять оплошали.

Впрочем, иного, очевидно, в тот момент и быть не могло. Ведь поляки на голубом глазу уверяли, что никакого продолжения не будет. Как не поверить, если представители высшего руководства дают публичные заверения!

В беседах 20 и 23 ноября советского полпреда в Польше с главой польского МИД Беком (вторая беседа проходила в присутствии редактора «Газеты польской» Медзинского, журналиста той же газеты Матушевского, редактора газеты «Курьер поранны» Стпичинского) его твердо заверили: «Не предвидятся и переговоры о пакте неагрессии. Ни в какой мере не затрагиваются интересы третьих государств» [212] .

14 декабря г-н Лукасевич заверит в том же непосредственно советского наркома Литвинова. «На мой (т. е. Литвинова. — С. Л.) вопрос, предполагается ли превратить декларацию в письменный пакт, Лукасевич ответил отрицательно», — говорится в записи их беседы [213] .

Сплошная ложь! Пройдет чуть больше месяца, и коммюнике Гитлера — Липского от 15 ноября 1933-го найдет свое продолжение на бумаге в виде польско-германской декларации о неагрессии (декларации по форме, но пакта о ненападении — по сути).

А пока поляки продолжали в своем стиле вершить темные делишки под прикрытием дымовых завес. В конце 1933-го — начале 1934-го в качестве таковой Варшава использовала советско-польскую декларацию относительно совместных гарантий государствам Прибалтики.

14 декабря на указанной встрече Литвинова с Лукасевичем первый предложил следующий советский проект декларации: «СССР и Польша делают общую декларацию об их твердой решимости охранять и защищать мир на Востоке Европы. Необходимым условием этого мира оба государства считают неприкосновенность и полную экономическую и политическую независимость стран новых политических образований, выделившихся из состава бывшей Российской империи, и что эта независимость является предметом забот обоих государств. В случае угрозы независимости Прибалтийских стран СССР и Польша обязуются вступить в немедленный контакт и обсудить создавшееся положение» [214] .

19 декабря Лукасевич сообщает Литвинову положительный ответ Бека, дескать, предложенная СССР декларация «соответствует его собственным взглядам и что он считает принципиально возможным сделать эту декларацию при подходящем случае». Единственная загвоздка — как к этому отнесутся сами прибалты: «Так как речь идет фактически о гарантии независимости Прибалтийских стран, то Бек затрудняется выявить свое окончательное отношение до зондирования этих стран» [215] .

Нужен зондаж? Не проблема. Советская дипломатия берет эту миссию на себя и в кратчайшие сроки получает одобрение Литвы, Латвии и Эстонии.

22 декабря Бек уверяет советского полпреда в Польше, что в таком случае никаких проблем с подписанием декларации не будет, что польская политика привержена принципу консеквентности (т. е. последовательности) и что он потому и поспешил с положительным ответом Литвинову, переданным через Лукасевича, «что хотел подчеркнуть эту „консеквентность“». «Переговоры Польши с Германией, — заверил он, — ни в чем не противоречат политике сближения с Советским Союзом». Бек подчеркнул, что «не намерен тянуть с выработкой декларации, предложенной Литвиновым. Когда передавал, что готов ее подписать „при подходящем случае“, то имел в виду личную встречу с Литвиновым».

Советский полпред продолжает прощупывать Бека на «консеквентность»: мол, «сугубая секретность, которой Польша обставила свой демарш в Берлине, продолжает вызывать недоумение в Москве». Бек делает вид, что не слышит: «не реагирует на мое замечание» (напишет Антонов-Овсеенко в своем докладе в Москву).

Бек уверяет, что Польша, как и другие страны Европы, против довооружения Германии. Советский полпред переспрашивает: «почему же Польша не заявит об этом официально и оставляет слово по этому вопросу „Дню польскому“?». Бек «не отвечает на вопрос».

Он пускается в рассуждения о том, что ходят-де слухи о более тесном сближении Советского Союза с Соединенными Штатами. Антонов-Овсеенко возвращает его к более насущному и актуальному: «говорят и о тройственном союзе — Польша, Франция, Советский Союз». Бек «не реагирует» [216] … Как говорится, что и требовалось доказать.

Что до советско-польской декларации о независимости Прибалтики, то поляки еще месяц водили всех за нос. 5 января 1934-го была достигнута договоренность, что документ будет подписан в середине февраля во время визита Бека в Москву [217] . А 3 февраля Лукасевич официально уведомил Литвинова, что ни под какими гарантиями о независимости Прибалтики Польша подписываться не собирается [218] . К тому моменту полякам уже незачем было хитрить.

26 января 1934 года Польша и Германия (польский посланник в Берлине Юзеф Липский и министр иностранных дел Германии Константин фон Нейрат) подписали Декларацию о мирном разрешении споров и неприменении силы между Польшей и Германией сроком на 10 лет, еще известную в историографии как германопольский пакт о ненападении.

Из названия документа следует, что стороны обязались не воевать друг с другом, а спорные вопросы разрешать мирным путем. Все бы ничего, но обращало на себя внимание отсутствие в польско-германском пакте обычной для такого рода договоров клаузулы (от лат. clausula — особый, отдельный пункт, условие; особое положение международного договора, применяемое для того, чтобы обозначить какое-либо специальное его условие) об утере пактом силы или о праве одной из сторон отказаться от пакта, если другая сторона нападет на какое-нибудь третье государство, т. е. если участник соглашения выступит в роли агрессора.

Как отмечали по этому поводу советские дипломаты, «невозможно представить себе, чтобы опущение этой клаузулы не имело специального значения, особенно если учесть ту энергию, с которой Польша настаивала на внесении этой клаузулы в польско-советский пакт ненападения». Посланник СССР в Польше на основании отсутствия указанной клаузулы в польско-германском договоре сделал в своей докладной в Москву от 4 февраля 1934-го вывод о том, что это «фактически обеспечивает Германии нейтралитет Польши в случае германской агрессии». В частности, что «Польша будет соблюдать нейтралитет не только в случае германского вторжения в Австрию, но также и при германской агрессии против Литвы и вообще на Восток. Разногласия, которые могли бы при этом возникнуть между Польшей и Германией, Польша обязана была бы на основании этого договора урегулировать путем переговоров с Германией» [219] .