Чтение онлайн

Запечатлев увиденное в памяти и на фотопленке, я продолжил свой путь и вскоре был уже в местном облцентре — Уарзазате. Зашел в кафе на первом этаже какой-то гостиницы. За стойкой парень в белой рубашке, черных брюках — наемный обслуживающий персонал на своем рабочем месте. Заказываю кофе. Три дирхема. Расплачиваюсь.

— А ты откуда?

Смакуя кофе, протягиваю свое говорящее письмо —…здравствуйте, я студент из России, приехал сюда стопом из Москвы…

Он читает. Ища подтверждения прочитанному смотрит на меня, на мой рюкзак. Выставляет обратно мои деньги, достает хлеб, масло, мед, джем, пододвигает ко мне:

— Я бербер из Уарзазата, добро пожаловать в мой город!

Мне было ТАК ПРИЯТНО. И дело совершенно не в деньгах, их у меня тогда было достаточно. Просто это был жест истинного гостеприимства, от чистого сердца, никакого позерства, типа "посмотрите, какой я великодушный", нет. Все искренне и совершенно бескорыстно. И подобное отношение я встречал в Марокко из раза в раз, просто этот случай самый показательный.

Я шел к центру, посмотреть на старый форт, как вдруг в небе надо мной пролетели два двухпропеллерных военных вертолета с белыми звездами американских ВВС на борту. Новостями я не интересовался уже примерно неделю, поэтому подозрения закрались самые мрачные: "Неужели война в Сербии так далеко зашла", — подумал я с ужасом и заспешил в центр.

Через несколько минут ситуация прояснилась. Замок был оцеплен, вокруг двух тягачей, напичканных аппаратурой, сновали белые рабочие, разматывавшие какие-то провода. Вслед вертолетам, раз за разом заходившим на посадку за замок, следовал маленький вертолетик с кинооператором.

Каждый раз, когда вертолеты заходили на посадку, солнце заходило за тучи, отчего, я так подозреваю, оператор с режиссером медленно сходили с ума. Наконец все получилось, оцепление было снято, я посетил отремонтированный к съемкам форт, в архитектуре которого уже явно прослеживалось влияние черной Африки. Дети играли среди мусора, подставляя ветру вертушки из насажанных на палки расщепленных пластиковых бутылок. Живописная группа толстых теток закричала и замахала руками в ответ на мою скромную попытку незаметно запечатлеть их на пленку.

Позвонив с телефонного пункта на соседней улице любимой в Москву, я, ощутив единство пространства и разницу часовых поясов, зашагал к выезду из города. Зеленые насаждения закончились, за последней заправкой в лучах заходящего солнца я различил каменистую пустыню. Стемнело очень быстро, с таксистами я не поехал, а поехал с местным дядькой до соседнего города Скура. Там в ночи я разговорился с местными студентами, владевшими английским языком. Беседа по моей инициативе перенеслась в ближайшее кафе.

— Вот ты говоришь, ты православный. Мы, правда, про таких не знаем, но вот скажи, ты вообще к католикам как относишься?

— Ну, в общем-то нормально. А что?

— Блин, да ты что, не знаешь что ли? Они ведь такие беспредельщики! ОНИ ЖЕ ВИНО ПЬЮТ!!!

— Ну и что, а вы гашиш курите до одури. Это что, лучше что ли?

Пауза. Затем с некоторой неуверенностью:

— Ну, знаешь, ты такие вещи не сравнивай, разницу понимать надо. А гашиш тоже, между прочим, от шайтана, да. Его из кифа делают, так у нас старики вот что рассказывают. Однажды пророк Мухаммед сел отобедать, а шайтан подложил ему яд в еду. Пророк съел, его всего скрутило и стошнило, но сам он жив остался. А из его блевотины потом как раз и вырос киф. Так вот.

Заночевав во дворе дома одного из студентов, я на другое утро снова двинулся в путь.

Выходил я на позицию еще не зная, "что день грядущий мне готовит". Расположившись в тени дерева у дороги я стал стопить. Машин с местными жителями почти не было. Из проезжающих джипов с водителями-арабами мне весело махали ручками белые туристы. Прошло 3 часа, солнце в зените, на небе ни тучки, из Сахары, до которой сотня километров, ветер несет сухой жар.

Взгляду моему открывались картины небывалые: всем своим телом ощущая +34 по Цельсию, стоя в каменистой пустыне, я наблюдал СНЕГ на вершинах Высокого Атласа, растянувшегося цепочкой вдоль горизонта. Перевалив позавчера через этот хребет, я очутился в гораздо менее населенной и более засушливой части страны.

К четвертому часу безрезультатного стояния (туристы продолжали так же весело махать мне ручками, даже когда я нарисовал табличку SOS) у меня стали зарождаться серьезные сомнения по поводу существования автостопа в этом регионе. (А именно по таким локальным дорогам, на одной из которых я стоял в тот момент, мне оставалось проехать около 600 километров до Феса). Мозги начинали медленно оплавляться, бодрость духа стала покидать меня и я решил идти в другой конец города, чтобы вновь стопить через перевал и, оказавшись в центральном районе страны, ехать в Фес по крупным дорогам со стабильным трафиком (автомобилепотоком).

Однако и на другом конце города тоже ничто не стопилось. Я же, надо сказать, от ходьбы взбодрился, потихоньку пришел в себя и устыдился собственной мягкотелости и нерешительности. Что за упаднические настроения, 4 часа постоял и скуксился. Не падать духом, был ведь и у Леши Ворова его миллионный километр. (Сказывают, что когда у президента Питерской Лиги Автостопа А. Ворова до миллиона километров стажа осталась уже какая-то мелочь, решено было устроить "Гонки миллионного километра". В вычисленном месте Лешу должны были встретить заранее собравшиеся друзья-товарищи — поздравить его с круглой цифрой небывалой рекордности, отметить и спрыснуть такое событие. Ну и вот, группа поддержки собралась, один за другим прибывают участники гонки, а Ворова нет и нет. Час ждут, другой, третий, стемнело уже, дождь пошел, — плюнули, залезли в палатки и спать завалились. Часа в 2 ночи приезжает Леша Воров, злой как черт, и материт все на чем свет стоит. Оказывается, величайший автостопщик всех времен и народов, кругосветная экспедиция за плечами, бездна опыта за 40 километров до миллиона стажа застрял на выезде из какой-то деревни, где и провисел часов 5.)

Вспомнил я про Лешу Ворова, взбодрился, попил чайку и отправился ловить удачу на старое место. Только пришел, с дальнего поворота легковушка сворачивает, хорошо если водитель меня в зеркало заднего вида заметит. Прыгаю и машу ему руками. Машина останавливается посреди пустынной дороги. Подбегаю, открываю дверь: чернокожий водитель, из динамиков впервые за две недели звучит не арабско-берберская музыка, а старый добрый Боб Марли "No woman — no cry". Поехали!

Каменистая пустыня и снежные пики вдоль горизонта, в пальмовых рощах-оазисах маленькие городки и деревушки. Араб на грузовике:

— Садись, так уж и быть, третий раз уже ты меня сегодня по трассе обгоняешь, подвезу немного.

Вдоль дороги щиплют чахлые сухие травинки тощие козы и пригнанные из пустыни на откорм верблюды. Очередной водитель-бербер взялся на прощанье написать свой адрес. Я остолбенел, глядя, как здоровенный мужик медленно-медленно выводит кривые каракули — он еле умел писать.

Последние часов пять — на старом раздолбанном микроавтобусе, всю дорогу болтал с водителем и двумя парнями, его помощниками, вместе горланили песни, выстукивая ритм на передней панели, бегали просить воду в кафе, когда закипел радиатор. В два часа ночи, наконец-то, въезжаем в Фес и я отправляюсь на ночлег в гости к одному из недавних попутчиков.

В первый же день я принес к обеду традиционный в Марокко подарок гостя — килограммовую сахарную голову (продаются почти в каждом магазине, конусовидные, упакованы всегда в синюю бумагу или целлофан). Семейство выразило искреннее удивление:

— Ты-то откуда такие вещи знаешь?

Состояло семейство из приходившего по вечерам мрачного усатого отца, хозяина в доме (он — владелец маленькой фабрики по засолке маслин), маленькой, полной, добродушной, милой мамы, потрясающе веселой и бойкой бабушки (дома она ходила в шароварах, цветном халате, перехваченном на талии широким поясом из серебряных пластин, наподобие тех, что носят лезгинки, и с пестрым платком на голове), Зухера, у которого я, собственно, и гостил, двух его младших братьев (лет по 10–12) и очаровательной 6-летней сестры Нарьян. Квартира состояла из двух просторных "залов", переходящих один в другой. Вдоль стен — неширокие тахты с матрасами и подушками, днем на них сидят, а ночью спят родители и бабушка с Нарьян прямо в одежде, накрывшись простынями. Маленький, низкий, круглый столик на время обеда придвигают к тахтам, другой мебели в комнатах нет. Едят руками, помогая себе лепешками. У мальчиков своя маленькая спальня — там три кровати и письменный стол. Маленькая кухня и ванная с туалетом. Мама перед выходом на улицу одевает поверх одежды бурку — просторную и длинную темную накидку, по покрою напоминающую ночную рубашку и накидывает платок на голову. Нарьян, хотя таким маленьким девочкам нормы ислама и не предписывают покрывать голову "на людях", тоже, выходя на улицу, повязывает платок — в точности копируя при этом мамины движения.