Чтение онлайн

Историческая граница русской цивилизации (которую я бы назвал Северной, учитывая исключительное ее распространение по просторам северной Евразии) проходит по изотерме января -8° и большая часть её территории уже около 500 лет находится за изотермой января -20°. Русская цивилизация долгое время как бы убегала от Западной. А Западная в античное время не могла преодолеть границу изотермы января 0°, лишь в зрелое средневековье пересекла январскую изотерму -4°, и только в Новое время, с индустриализацией, железными дорогами и накоплением огромных средств от эксплуатации колоний стала забираться в пределы изотермы января -8°. Но если не брать моря, а лишь сушу, то русская цивилизация – самая растущая, самая путешествующая, совсем не слабая. Увеличение её ареала и населения почти в сотню раз за 400 лет, причем там, куда веками никакие другие цивилизации и не пробовали забираться, если не считать грабительских набегов. Наша цивилизация - своего рода машина по освоению пространств Северной Евразии. За 60 лет мы прошли расстояние от Урала до Тихого океана – и зимой в минус 40° тоже шли, потому что дорога тверже. (А англосаксы по куда более короткому и климатически-приятному пути с Атлантического побережья Америки до Тихого, начав в то же время, прошли только двести лет спустя.) В середине 17 в. на самую большую в мире страну, распростершуюся от Днепра до Тихого океана, приходится всего 100 дьяков и 1000 подьячих. Ее единство держится не бюрократией, не бизнесом и рынком, не удобством транспортных путей – они тяжелые (волоки), сезонные (зимники) и очень долгие. И не войском – от центра страны до ее края пару-тройку лет ему странствовать. А русской идеей, русской верой, которая шире, чем то, что понимается под религиозным культом. Не выдумки Бердяева про «тоталитарное московское царство», а способность постоять и умереть «за други своя», идея необходимого участия всех сословий в государственной работе, исходящая из географических особенностей нашей страны. Так, к примеру, «Уложение о службе» 1556 года четко ставило любое владение землей в зависимость от государственной службы. Территориальному расширению, конечно, способствовали низкая биологическая продуктивность почв, требующая новых земель, и общинная низовая самоорганизация, эффективная в суровых условиях выживания, и сильное государство, должное обеспечить всеобщие условия безопасности, и православная мораль. Она обеспечила вхождение в наше государство многих племен и народностей без тех масштабных мерзостей, что демонстрировала история Запада с ее многочисленными геноцидами.

Типовой русский город, которых немало строили на фронтире с конца 16 века – это прямоугольник со сторонами 200 – 300 метров, который защищен срубами, заполненными землей (тарасы), в этой стене несколько глухих и несколько проезжих башен. Всё деревянное – каменный кремль еще не скоро и не везде, и то если имеется доступный строительный камень поблизости, который тоже был дефицитом. Здесь съезжая изба с выборными от городских людей, приказная и воеводская изба, дом церковного причта, несколько десятков дворов служилых людей, детей боярских, стрельцов. Остальные служилые в слободах уже за городской стеной, которые защищены стоялым острогом из плотно поставленных бревен с горизонтальными скрепами. Город окружают земляной вал и ров, частик (заостренные колья), надолбы, поваленные крест-накрест деревья, для защиты от разнообразных врагов. Далее пригородные и отъезжие поля, где городские жители, в т.ч. служилые, выращивают себе пропитание. Между городами-крепостями валы, засеки, срубно-земляные фортификации, острожки.

И не надо думать, что граница с Диким полем была много хуже, чем границы на востоке, севере, западе. Нашествия и набеги шли отовсюду. Даже там, где и людей почти не было, шведо-финнами в 1590 вырезан полностью самый северный в мире монастырь, Трифоно-печенгский. Русское северное Поморье было залито кровью в Смуту, когда шведы нанимали банды черкасов и поляков для резни и грабежа.

Единственным вариантом развития для Руси является быстрый территориальный рост. Путь на восток, на север, здесь добыча пушнины – единственной нашей валюты. И путь на юг, где идет отчаянное освоение Дикого поля, его черноземов – новые и новые засечные черты, оборонительные линии, крепости; Приговор о станичной и сторожевой службе 1571 года создает пограничную службу с глубиной действия до 400 верст, с далеко выставленными в степь постами-сторoжами и патрулями-станицами, покрывавшими сотни верст,«с коня не сседая». Служилые люди становятся первым населением русского фронтира; они и воины, и пограничники, и крестьяне, и торговцы, и ремесленники – всё в одном флаконе. Освоение Дикого поля дает результат, неурожай и голод уже не могут охватить всю территорию Русского царства – к концу 17 в. освоенная степь уже дает миллион пудов зерна в закрома родины и там проживает 1,8 млн. чел.

У Руси появляется некий жирок, с которым Петр начинает свою модернизацию.

Ак. Л. Милов так характеризует исторические условия нашей цивилизации: «Мобилизационно-кризисный режим выживаемости общества с минимальным объемом совокупного прибавочного продукта». Государство и община должны обеспечивать всеобщие условия безопасности и выживания, больше некому.

В Англии нет ни одного пункта, удаленного от незамерзающего моря более чем на 70 километров, и вся элита этой страны выросла из хищных торгово- пиратских сообществ, занимающихся присвоением чужого: средств производства и рабочих сил, ресурсов, результатов чужого труда. Собственно, вся ее история с 16 века – это охота на чужое. Начиная с грабежа испанских кораблей, перевозящих сокровища колоний (рейды «Золотой Лани» королевского пирата Дрейка покрыли все долги английской короны и создали устойчивый фунт стерлингов). Как замечает Фернан Бродель, капитал вырастает из высокоприбыльной дальней торговли (добавим пиратства, работорговли), которая дает до 700-1000% прибыли. Как гриб. И дальше этот гриб прорастает во все и подчиняет своему метаболизму, своему росту. Бродель, один из основоположников мир-системного анализа, считал, что экспансия капитализма была б невозможна без использования соответствующей машины насилия, когда он "идентифицирует себя с государством, когда сам становится государством". Экономическое и внеэкономическое принуждение слиты и неразделимы. Только тогда капитал становится способным к "территориальному завоеванию мира и созданию всесильного и по-настоящему глобального капиталистического мира-экономики". Более того, Бродель утверждал, что капитализм является антитезой рыночной экономике, зоной «противорынка», где господствует право сильного. Отнюдь не свободная конкуренция, снижающая норму прибыли, а монополии и олигополии - цель капитала. Собственно, с использования, а иногда и создания государственного аппарата принуждения, и начинался настоящий капитализм. Как всё многообразие химических элементов появляется из роста атомной массы, так и все аспекты западной цивилизации, начиная от плантационного рабства и работорговли, грабежа колоний, уничтожения сотен племен и народностей, которые снижали прибыльность активов, и, кончая корпоратократией, новомодными ЛГБТ и трансгендерством, появляются из потребностей роста капитала. Капитал является источником власти и подчинения, смыслов, целеполагания.

Представьте себе общество, в котором существует некая группа лиц, что заставляет работать на себя 10% населения, и примерно такое же количество населения потреблять то, что произведено. А спустя двести лет примерно такая же группа лиц заставляет работать на себя 90% населения и примерно такое же количество населения потреблять то, что произведено. Еще двести лет спустя примерно такая же группа лиц заставляет работать на себя 90% населения почти на территории всего земного шара. Западный капитал, пересекая океаны, вторгается в традиционные социумы, ведущее натуральное и мелкотоварное хозяйство, разрушает их внутренний рынок, привычную систему хозяйства и товарообмен, истребляет племена и народности, которые снижают стоимость новых активов. Что немаловажно, за туземным населением не признавалось никакой субъектности, никаких прав на земли; их обитатели фактически считались частью животного мира. Если на этих землях находились какие-то государства, то все туземцы объявлялись собственностью местного «тирана»-правителя. Затем «тиран» уничтожался, а его собственность становилась собственностью колонизаторов. (Забавно, что это колониальный расистский принцип действует до сих. Для Запада нет никакого русского народа с его национальными интересами, есть только «путинская армия», «путинская экономика», «путинские спортсмены», «путинский балет» и т.д.)

Западная цивилизация (с 16 века это, фактически, машина накопления капитала) начинает играть роль центра капиталистического мира-экономики (КМЭ) и методично поглощать другие цивилизации и культуры. Колонизационные процессы - суть Нового времени. Отсюда наши смуты, реформы, гвардейские перевороты, привилегированная дворянская корпорация, заимствованные идеологии и доктрины, антигосударственные течения, масонство, декабризм, снова реформы, волны террора, революции и т.д. Это всё проблемы контактного характера.

К концу 17 в. Россия напоминала огромного динозавра с медленным метаболизмом, вокруг которого снует много теплокровных хищников с большими челюстями. Для начала надо было победить Швецию, ведущую военную и промышленную державу, балтийского тигра. Победить, чтобы предотвратить прямую колонизацию России Западом, вернуться на Балтику – к мировым торговым путям. На юге выйти в мировой океан было сложнее, для начала надо преодолеть и освоить Дикое поле. Там быстротой и натиском не возьмешь.

Для нового витка борьбы нужна новая мобилизация. У России слабый капитал – на таких пространствах с низкой плотностью населения и низкой интенсивностью хозяйственных взаимодействий он не может быть сильным. Медленно оборачиваются деньги, оборотные средства, медленно идет накопление капитала. Товары идут долгими месяцами, где-то можно проехать только зимой, по зимникам, где-то в начале лета, по воде, пока не обмелело. В демографическом центре страны пустовато с залежами полезных ископаемых. У России перед началом реформ Петра низкий выход прибавочного продукта, ничтожная промышленность, в том числе и потому что мало кто хочет работать на заводах, нет туда перетока людей из с/х сектора; и несколько предприятий, затеянных нашими и голландскими предпринимателями, загибались именно поэтому. Нет пролетариата, нищего экс-крестьянина, согнанного с земли-кормилицы и готового работать за любые гроши у первого попавшегося предпринимателя, чтобы не угодить под плети или на виселицу - как в Англии. В Черноземье накануне петровских реформ поденная плата наемного работника составляла 20 кг зерна, в московском регионе – 10 кг. Никакой тут завод никому не нужен. Тут вспомнят, что Петр начал приписывать крестьян к заводам и мобилизовывать на стройки. Но иного варианта не было. Это было мобилизация в интересах всего государства.

А на Западе шла трудовая мобилизация в интересах капитала, за счет недавнего крестьянского населения. И еще какая, в несравнимо больших масштабах. Фактически насильственное прикрепление к шахтам, заводам и фабрикам. К плантациям и копям в колониях.

Совокупность английских законодательных актов на протяжении трех столетий сводилась к тому, что пролетаризированный труженик, то есть согнанный с земли крестьянин, фактически, является рабом капитала, не имеющим даже права выбора и обязанным наняться на любых условиях в кратчайшие сроки. В случае, если трудящиеся пытались искать более подходящего нанимателя, им угрожали обвинения в бродяжничестве с наказаниями в виде различных истязаний, длительное бичевание, заключение в исправительный или работный дом, где их ожидала порка и труд от зари до зари, а за украденный хлеб или курицу - казнь.

Акт Генриха VIII «о нищих», изданный в 1530-1531, предусматривал, что нищего за сбор милостыни в другой сотне (мелкая территориальная единица) раздевали, приковывали к заднему краю телеги и били на протяжении всего пути через то торговое селение (market town) или какое-нибудь другое место, где производилась экзекуция, "до тех пор, пока тело его (паупера) не будет всё покрыто кровью". После этого окровавленный нищий давал клятву в том, что немедленно возвратится на то место, где родился или проживал до своего наказания в течении последних трех лет, и "там примется за работу, какая ему приличествует". Если нищий не мог или не хотел вернуться к предписанному месту жительства, то наказание повторялось снова и снова.

Писавший в 70-х годах XVI в. У. Гаррисон, ссылаясь на подсчеты итальянского врача Кардана, служившего при дворе Эдуарда VI, сообщил колоссальную цифру воров (то есть согнанных с кормилицы-земли и обреченных на нищенство крестьян), которых казнили при Генрихе VIII: до 72 тысяч. И это в стране с населением, едва ли достигающим тогда 2,5 млн. чел. То есть, 7% мужского взрослого населения казнено. При Елизавете еще больше, 90 тыс. (W. Harrison. The description of England prefixed to the Holinshed's Chronicles, vol.I, 1807, p.186)

В статуте "о бродягах и упорных нищих" от 1598 к таковым отнесены рабочие, "способные к труду, но праздно шатающиеся и отказывающиеся работать за ту разумную плату, которая им установлена в их местности..." "Каждый такой бродяга должен быть обнажен до середины тела и выше и публично высечен, пока его и или ее тело не будет окровавлено". Затем высеченного высылают в тот приход, откуда он родом. Если неизвестно, где он родился или проживал ранее, то его отправляли в исправительный дом (house of correction), где прежде всего секли; "лениво" работающего держали исключительно на хлебе и воде, приковывали к рабочему месту. Если бродяга снова убегал с того места жительства, к которому он был прикреплен, то его должны были присудить к смерти ("as in case of felony") (Tanner. Tudor Constitutional Documents, 1922, p. 443-444; 485-487)