Уроки ирокезского
Шрифт:
Но у меня буквально под боком было целое озеро под названием "Горькое", в котором водилась очень горькая соль. Горькая потому что процентов десять в ней было не натрий-хлора, а, напротив, магний-хлора. А путем нагрева-охлаждения растворов жена довела концентрацию магния процентов уже до семидесяти (пуская соль поваренную для выделки соды). Проблема этим пока не решалась: все же хлор заместить кислородом было простой химии не по силам. Но если химия не простая…
Камилла придумала "непростую" установку: да, хлор как окислитель активнее кислорода, но магний-то стабильнее натрия – и при электролизе расплава получаемой соли сначала выделялся чистый металлический магний. Я не стал обсуждать с женой или дочерью, сколько на это уходило электричества, а просто сообщил, что если бы они этот металлический магний у тех же немцев просто поменяли на огнеупоры, то получили бы выгоду (по весу продукта) минимум десятикратную. Они – не меняли. Они сжигали магний, а затем из порошка окиси прессовали огнеупорные блоки и спекали их в отдельной электропечке!
Да, а доменная печь получилась уникальная: на крашеную молотковой эмалью наружную стенку домны можно было без опаски опереться, поскольку она была холодной. Потому что между стальной стенкой и магнезитовой огнеупорной стеной был встроен четырехоборотный керамический теплообменник. Керамический потому, что качали в домну почти чистый кислород, причем по пути через теплообменники он нагревался до шестисот градусов – и в результате на тонну чугуна уходило всего триста килограмм дефицитного кокса…
Когда дочь наша похвасталась "достижением", я задал ей всего лишь один вопрос:
– Зачем всё это?
Нет, я все понимаю: новые технологии, топливная экономичность… но на Урале подобная домна, даже если ее поднимать с германскими огнеупорами, обходилась тысяч в двадцать… в двадцать пять, если воровать сильно. А эта встала почти в полтора миллиона. Да, я в "предыдущей жизни" привык, что Машка управляет бизнесом даже лучше меня, но в этой, вероятно, слегка поспешил доверить ей отдельный собственный бизнес…
– Ну, во-первых, сталь все равно нужна…
– А за полтора миллиона у шведов можно купить…
– Можно. Но во-вторых, это новая технология получения чугуна и стали на кислороде, это – новый завод по производству промышленной керамики. В третьих, просто на одном коксе печь окупится… да, за двадцать лет, но окупится, а Кузьмин сказал что она лет сорок, а то и пятьдесят проработает. Если же подсчитать всю экономию: на сырье, на зарплате, на перевозке сырья – то уже лет через восемь окажется, что эта печь дешевле любой нынешней. А в четвертых – ты же сам сказал, что нужно учить специалистов – так на заводе этом плавучем можно учить и сталеваров, и кислородчиков, и еще кучу народу. Уже учим. И потом, денежки-то на печку я сама заработала…
– Сапфиров побольше понаделала?
– Нет, мы же с тобой считали, что больше их продавать нельзя чтобы не подешевели. Просто Елена Андреевна придумала новую лампу, очень мощную, а я ее сделала…
– Ты продала лампу Архангельской за полтора миллиона?!
– Нет. Шитиков придумал новый приемник для трансляции, вообще без ламп, на одних диодах и катушках. Но передатчик для них мощный нужен – его как раз Елена Андреевна со Степкой и выдумали… а я сделала. Рабочие в городках себе такие приемники сейчас все ставят, но они забесплатно ставят, а я подписала контракты с Москвой, Петербургом… еще с Саратовом, конечно, и там приемники эти сейчас продаются за десять рублей, а трансляция стоит рубль в месяц. Но чтобы ее проводить, нужна уже оплаченная подписка на год – и только в Москве народу уже подписалось почти двадцать тысяч. В Петербурге – даже больше, еще пять почти тысяч в Саратове и Царицыне…
– Уже почти миллион… но ведь приемники тоже денег стоят, и прокладка проводов…
– Чистыми выходит восемьсот тысяч, чуть меньше. Только это…
– Что – это?
– Отто Шеллинг в Берлине такую же студию сделал, и от него больше двух миллионов марок пришло. Ты не волнуйся, не будет протеч… утечки, вот. Лампа работает часов триста, а ремонтируют их только на моем заводе. И все равно никто ее больше сделать не сможет, даже если и скрадут – Машка рассмеялась.
– Это почему?
– Пойдем, покажу…
Лампа нашлась почему-то у Машки в комнате, причем никаких там электродов я не увидел. А увидел, напротив, золотых рыбок, плавающих в здоровенной банке. Довольно кривой, так что рыбок и не разглядеть толком было.
– Без рыбок она не работает? – попытался съязвить я.
– Ох, Саша, Саша… Ты в суть смотри: банка-то сапфировая! Стекло такой мощности не держит, плавится – поэтому даже такая лампа только часов триста держится. Крышку и вводы я герметизирую как раз стеклом, а оно потихоньку ползет и газить начинает. Только сапфир годится, а кроме меня никто такое сделать не сумеет.
– Мне остается лишь гордиться такой дочерью! Хотя сама идея лампы, которая потребляет киловатт… сколько, пятьдесят?
– Двадцать примерно, пять в линию выдает, Степан говорит.
– Все равно, странная идея.
– Это Камиллина… ой!
– Ты хочешь сказать, что Камилла придумала такую лампу, а вовсе не…
– Нет, Камилла пожаловалась ей что плохо, что с тобой поговорить нельзя хотя бы по телефону. А ты же сам Степке и ей рассказывал про эти радиоволны, которые туда-сюда скачут – вот Елена Андреевна и стала думать передатчик, который вокруг Земли работать сможет. Кстати, передатчик тоже уже готов. Вокруг Земли не знаю, но с Москвой теперь поговорить всегда почти можно.
– Вот это – отличная новость, спасибо, порадовала… погоди, какой приемник на одних диодах? Диоды откуда?
– Про это ты Ольгу Александровну спрашивай, она Степке диодный завод строила…
Забавно: диоды для стартеров до моего путешествия делались в лаборатории Химического института, руководимого теперь Ольгой Александровной. Большие, с рабочими дисками по сантиметру. Но, вероятно, Суворовой такое "нецелевое использование" вообще-то учебных и исследовательских помещений не понравилось – и она (воспользовавшись своим правом на любые траты) просто выстроила отдельный завод. Ну а поскольку завод работал с довольно гадкими веществами, то выстроила она его несколько на отшибе – причем "отшиб" этот оказался километрах в двадцати за "периметром". Но – опять "на моей земле": Ольга Александровна, пользуясь Машкой как тараном, открывающим двери высоких кабинетов, пририсовала к поместью полоску шириной в три и длиной в двадцать четыре версты.
Самое удивительное, что к Газенкампфу договариваться о продаже мне этой полоски ездил Энгельгардт, Александр Платонович который. А в его кабинет Машка "притаранила" Портнова, который живенько так объяснил губернатору-сельскохозяйственнику, что лесополосы – это хорошо, суховеев не будет, сравните что творилось до поместья и после него в прошлый суховей, а ведь это еще деревья и вырасти толком не успели – ну а на земле общественной и не успеют никогда, поскольку срубят их…
Понятно, что Платонович о печальной судьбе Арала не знал и искренне думал, что всю реку выпить не получится… впрочем, Волгу я выпивать и не буду. А кусочек земли – он пригодится, и не только для диодного завода. Что-то народу в городках моих стало многовато. Мне ведь своего хозяйства всех прокормить пока не хватает – в смысле не просто сытно кормить, а еще и вкусно. Для этого денежки нужны – и загребать дополнительную копеечку на прокорм я попросил давно знакомого мне француза. Андрея Павловича де Фонтане де ля Гюярдьера…
Глава 20
Господин Бах с волнением смотрел на приближающийся Гамбург. Все же полгода за океаном – это много для простого бюргера, и возвращение на Родину обычно человека равнодушным не оставляет. Но это – обычного человека, а господин Бах все же человеком был не совсем обычным, и, положа руку на сердце, он и сам признавал, что волновался столь же сильно всего два раза в жизни – очень напряженной жизни. Этот раз оказался третьим…
Первый раз он так же волновался, когда его – после принятия предложения военного министра – поздравил следующим званием лично Император. Заметив при этом, как бы вскользь, что отныне о нем будут помнить лишь сам Император и военный министр…