Чтение онлайн

— Постой… постой… Ты — Эжени Алуэтт, сожительница одного из главарей германской разведки… — Алексей отстранился, будто узнал о заразной болезни своей бывшей возлюбленной.

Эжени с вызовом посмотрела на него:

— Именно поэтому мне удалось раздобыть эти бумаги. Возьми и проверь. Я выкрала их из папки моего любовника, от которого недавно родила сына.

— Знаю, знаю… Но и вообразить не мог, что женщина, о которой шла речь, — Анастасия Климова! Моя единственная любовь… Боже!.. Ведь я никогда не забывал тебя, не переставая мечтать, что однажды, как в детской сказке, злые чары рассеются и я, наконец. обниму тебя…

— Все это было так давно — Одесса, дача Лихвицких, бархатное платье с барыниного плеча и мое пение, — смутный, растаявший сон… Но сегодня на площади меня вновь обожгло то воспоминание… Оно так часто приходило ко мне в часы одиночества и когда… когда я была с другими…

— Мы видели с тобой одно и то же, — майский день и наши тела, рвущиеся друг к другу… Я звал тебя, Анастасия, звал, подстегивая коня и ловя эхо в прохладном кавказском ущелье… Я тянул к тебе руки, не замечая чужих женских лиц… Я так и не сумел полюбить Зосю…

— Что стало с ней? — спросила Эжени холодным тоном. — Ведь мы были почти сестрами. Но она ни разу не подумала о том, что я могу умереть с голоду. И поверила, сразу поверила тому гадкому письму, которое меня заставили написать Лихвицкие… И с тех пор так и не усомнилась.

— Это несправедливо, Настя! У Зоси был нервный срыв после того, как ей дали прочесть оставленную тобой записку… Не знаю, что там было, но она все твердила в горячке, что ты предала дружбу…

— Ну, что ж… — Эжени вздохнула. Все к лучшему. Девочка чуть ли не с пеленок бредила тобой. Она заслужила счастье.

— Мы поженились под Рождество в 1913 и уехали в Австро-Венгрию. Я получил должность в российском представительстве в Праге… Тогда я уже служил в разведке… Потом началась война, я был ранен в одной жестокой переделке — два месяца провалялся в госпитале. Эта тросточка — не дань моде. Моя нога едва уцелела.

— Я заметила, что ты хромаешь… Но, говорят, мужчину украшают боевые шрамы. — Банально отшутилась Эжени. Ей не хотелось продолжать разговор о прошлом.

— А женщину — деловые тайны? — С горечью воскликнул Алексей, приблизившись к Эжени. — Ты в сто раз прекрасней, чем та девочка, оставшаяся в моем воображении… Кто бы ты ни была, Анастасия или Эжени, русская прачка, французская агентка или же наложница гнусного боша — я безумно хочу тебя. Как ни одну женщину в мире.

— Алекс! Зачем все вышло так — так запутано, ужасно, глупо?.. Не понимаю…

— И так опасно, любовь моя. — Опустившись на колени у ног Эжени, Алексей прижался к ним щекой, его руки, проникнув под легкую юбку, гладили бедра. — Возможно, мы видимся последний раз. Эта операция очень опасна. Я сегодня опоздал к месту встречи, потому что боялся привести «хвост». Мне мерещилась слежка, я бродил по незнакомым переулкам, сидел в прохладном костеле, колесил в наемном экипаже… И, знаешь, я не ошибся! Да, я не ошибся… То, что на площади Терезы оказалась именно ты — это знак. Знак опасности, беды, счастья… Мне никогда не было так страшно… — Он поднял на Эжени молящий и в то же время решительный взгляд. Так объявляют о последней воле обреченные на эшафот смертники. — Я боюсь только одного, — что кто-нибудь снова помешает нашей любви.

— Нам надо поторопиться, милый! — Расстегивая крошечные пуговки платья, Эжени смотрела в черные глаза Алексея, те самые, что заставляли краснеть неопытную девчонку.

Настя боялась жара в крови, вспыхивающего от прикосновения Алексея, и стремилась к ним, как летящая к огню бабочка. Эжени хорошо понимала, что означает этот жар, предвкушая наслаждение запоздалого свидания. Да, она мечтала о его объятиях, разомкнувшихся под фонарем Лихвицкого темной черноморской ночью. И теперь, пробегая руками по обнаженному телу Алексея, она теряла голову от сознания возвратившегося к ней блаженства.

Но что-то надоедливо звенело в висках, мешая сделать последний шаг, что-то упрямо тревожило ее мысли, охлаждая тело. Видение прошедшей ночи, последней ночи любви с Хельмутом заслонило все. Его ласки, его запах, его стоны и тихий смех, его глаза, горящие такой жаркой, такой преданной любовью, преследовали Эжени.

«Да ведь я люблю его!» — едва не выкрикнула она, освобождаясь из объятий Алексея. — «Его, только его, — отца моего ребенка, человека, которого должна ненавидеть!» Открытие поразило Эжени. Она замерла, испуганно прижавшись к стене. Яркий луч пробежал по ее застывшему лицу и тут же исчез.

— Постой… — Она оглянулась, — на стене плясал, пробиваясь сквозь жалюзи, солнечный зайчик. Осторожно подойдя к окну, Эжени проследила путь луча — кто-то настойчиво подавал знаки с чердака противоположного дома. — Это не забава мальчишек, Алекс, уверена, — нас предупреждают об опасности. Надо немедленно уходить! Обернувшись, Эжени поймала насмешливый взгляд Алексея. В его руке блестел пистолет.

— Довольно лгать, Анастасия! Признайся — это затея твоего приятеля. Вы разыграли забавный фокус, чтобы заманить меня в ловушку.

Эжени молчала, лихорадочно обдумывая случившееся. А что, если трюк с документами был действительно разыгран Хельмутом, чтобы проверить ее и заставить выдать сообщников? А если и нет, то опасность не менее велика. Ведь фон Кленвер наверняка обнаружил пропажу бумаг из своего портфеля и вычислил похитителя. В таком случае Алекс прав: она привела его в западню.

— Молчишь… — С тяжелым вздохом Алексей спрятал оружие. — Самое ужасное, что я не сумею возненавидеть тебя. Даже на пороге мучительной гибели, гибели от твоей руки, я буду видеть это лицо, волосы, это тысячу раз вожделенное тело, которое так и осталось чужим. — Одевшись и забрав вещи, Алексей посмотрел на ошеломленную женщину долгим, печальным взглядом. — Прощай…

— Алекс, я не виновата… Я не предавала тебя… — Шептала она, когда дверь за ним уже захлопнулась. Быстро одевшись, Эжени осторожно выглянула в окно. Разомлевшие дома по-прежнему дремали на солнце, улочка пустовала, мирно пережидая зной. Лишь у противоположного дома появился ранее не замеченный Эжени серый автомобиль.

Алекс долго не появлялся. Вот он вышел из дверей гостиницы и поднял лицо вверх, к блеклому выгоревшему небу. Затем, опираясь на тросточку, резко рванулся в сторону, к соседнему дому с прохладным двором. Но не успел: двое мужчин в серых костюмах, подхватив его под руки, уволокли к машине. Эжени успела заметить и короткий рывок руки Алекса с пистолетом, и то, как ботинок серого синьора резко саданул пленника по раненому колену, как согнулся Алексей, судорожно хватая ртом воздух.

Через несколько секунд улица опустела. Эжени задыхалась в душной комнате — если ей уготована та же участь, то лучше не медлить… Только очень хотелось хоть раз посмотреть в глаза Хельмуту.

Вызвав горничную, она спросила:

— Здесь имеется другой выход?

— Разумеется, сеньора, во двор. Только два господина-иностранца, приезжавшие сюда, много заплатили хозяину, чтобы он его запер до вечера.

— Спасибо, можешь идти.

Эжени медленно спустилась в холл и вышла на улицу. Почему-то, точно так же, как Алекс, она подняла лицо вверх и поняла, — он смотрел, прощаясь, на ее окно. Золоченый крестик собора поблескивал в вышине, напоминая о надежде и вере. Мысль помолиться, выпросить у неба шанс на спасение мелькнула в голове Эжени. Но она не стала просить — не стоит задерживаться в мире, полном жестокости и обмана. Гордо подняв голову, она зашагала вниз к знакомому скверу. Но пуля не настигла ее. Не затормозила, визжа шинами, серая машина. Эжени пощадили, оставили жить, обрекая на долгую, страшную пытку.