Уроки любви
Шрифт:
«И вот сейчас он будет здесь!» Тед с ужасом оглядел беспорядок, царивший в его доме с тех пор, как Лилиан уехала навестить маму. К приметам бедности добавлялись улики неряшливого прозябания, полное пренебрежение к «достойному образу жизни». «Это отвратительно! В самом деле погано. Черт! Кто-то догадался сунуть зубную щетку в пепельницу!..» Тед растерянно крутился по кабинету, рассовывая куда попало ношеные носки, смятые бумаги, липкие стаканы, заплесневелые объедки.
— «Остановись, кретин! Ты все тот же робкий ученичишка, горящий желанием угодить мэтру Гранту», урезонил себя Тед, осознав тщетность попыток придать комнате вид солидной благонравности. Соответствующей положению преуспевающего композитора, каковым был Андерс, когда они виделись с Барри последний раз три года назад. А до этого, до этого была долгая, странная история дружбы-соперничества, любовного треугольника, в которой каждый хлебнул свою порцию хмельного счастья и свою долю лиха Тед, Барри и Джес.
Их имена не сходили со страниц прессы, крутясь в эпицентре самых фантастических версий и грязных домыслов. Триумфальная слава, богатство, страсть и ревность, великодушие и подлость, житейская банальность и мистические откровения, все сплелось в тугой узел, затягивающийся сильнее от всякой попытки развязать его.
«Что же стряслось на самом деле, что же случилось или случится с нами? Впервые за все это время спросил себя Тед, сгорбившись на рояльном стульчике. Кто ты такая, невероятная, восхитительная, мучительная Джессика Галл?»
Глава 3
Евгения Галлштейн родилась в канун революции в ноябре 1917 года, только не в собственном доме в Петербурге, а в небольшой комнате берлинского пансионата для русских эмигрантов.
Семейство крупного российского предпринимателя, покинувшего родину в большой спешке накануне октябрьского переворота, бедствовало. Умер от пневмонии пятилетний Марик, едва перенесла тяготы побега беременная Анна Васильевна. Когда за визит акушерки пришлось отдать именной браслет жены, подаренный в счастливые питерские времена к юбилею семейной жизни, Арон Исаакович Галлштейн расплакался. Он сидел в реденьком скверике, выходящем к железнодорожной ветке, один на сыром ноябрьском ветру, запахивая воротник некогда шикарного ратинового пальто. Ему недавно исполнилось сорок два, но все надежды, силы, вся бурная жажда деятельности, вера в свое призвание, удачливость, полезность обществу и собственному семейству остались позади. Он чувствовал себя стариком, обманутым и несправедливо наказанным.
Интуиция и прозорливость подвела Арона в оценке большевиков. Он был убежденным кадетом, и до последних дней, предшествующих перевороту, верил в разумность просвещенной интеллигенции. «Конституция и парламентская монархия вот истинный выбор России», упрямо твердил Галлштейн, пока не оказался в холодном вагоне третьего класса, следующем в Хельсинки, с двумя чемоданами, шпицем Вилли, простуженным сыном и переваливающейся на отекших ногах женой. Вскоре оказалось, что имущество, увезенное Галлштейном из Петербурга, составляет единственное его достояние. Фабрики, магазины, дома, имения все сгинуло в охваченной гражданской войной России.
Безысходная нужда в чужом, разоренном войной Берлине, две пропахшие керосином и стряпней комнаты в жалком пансионе, вот и все. что оставила своему баловню злодейка-судьба. Наблюдая за грохочущими мимо составами, Арон с завистью вспоминал решимость Анны Карениной и упрекал себя за безволие. «Уж лучше бы этому ребенку и вовсе не рождаться, подумал Арон и быстро перекрестился. Прости, Господи, меня, грешного».
Вернувшись в пансион, он тут же узнал от хозяйки, что стал отцом девочки, что жена перенесла роды тяжело, пришлось пригласить врача, заплатив ему из месячной квартирной платы, которую Арон Исаакович только что внес за август. Добродушная немка смотрела на растерянного жильца полными слез глазами, словно сообщила о постигшей его беде. Ее большое сердце переполняло сочувствие.
Арон Исаакович считался видным мужчиной представительная внешность крупного интеллигентного еврея, бархатный спокойный баритон, внимательные глаза, поблескивающие за стеклами пенсне, располагали к нему людей и неизменно привлекали внимание женского пола. Забывший о своих сибаритских привычках в эмигрантской нищете, быстро опустившийся российский барин не предполагал, что все еще владеет солидным достоянием.
Анна Васильевна очаровательная Анюта Рыжкова, без устали танцевавшая на питерских балах, так и не оправилась после рождения дочери. Прохворав несколько месяцев и окончательно завершив стремительный переход от светской прелестницы к молчаливой, одутловатой, выплакавшей синие глаза страдалице, она переселилась в иной, должно быть, лучший мир.
Окончательно растерявшийся вдовец с полугодовалым ребенком на руках, отсутствием средств и воли к существованию, подумывал о самоубийстве. Дочка не вызывала у него никаких эмоций, кроме ужаса безысходности и чувства вины перед крошечным, зачатым им не к добру существом. Чадолюбивый семьянин, Арон Галлштейн, мечтавший о куче детворы, резвящейся на лужайках питерского имения, стал детоненавистником. Он вообще сильно изменился. И когда в доме приятелей-эмигрантов познакомился с вдовой берлинского фабриканта-обувщика, делавшей ему «виды», вместо того, чтобы пресечь заигрывания, произвел незамедлительный расчет. Хильда Бунтфельд полная, веснушчатая, жизнерадостная, сверкавшая бриллиантовым кулоном на пухлой, складчатой шее, оказалась выгодной партией.
Через месяц банальных. но планомерных ухаживаний, они поженились. Переехав с дочерью в прекрасный дом супруги в юго-восточном предместье столицы, Арон постарался забыть о потугах своего вынужденного жениховства. Краснея от стыда, он сжег в бронзовой пепельнице необъятного письменного стола, доставшегося в наследство от покойного господина Бунтфельда листок бумаги с колонкой скромных цифр в статье «Расходы». Любовь Хильды была оплачена весьма экономно. Для полной победы Арону понадобилось шампанское (сладкое, французское, 2 бутылки), три коробки шоколада (с подарочными атласными лентами), цветы (в количестве пяти букетов), два билета в музыкальный театр и пара шелковых носок. Надо признать, Арон Исаакович играл ва-банк, израсходовав до копейки имевшиеся средства. По крайней мере, можно было, не кривя душой, утверждать, что кавалер бросил к ногам Хильды все, что у него было. Автомобиль в мэрию для церемонии заключения брака оплачивала уже счастливая невеста.
Хильда стала благополучной женой. Арон быстро сумел подхватить дело своего предшественника и придать ему больший размах. К подрастающей под присмотром гувернанток дочери он оставался ласково-безразличен. С супругой был неизменно деликатен и внимателен. Лишь два обстоятельства могли бы порадовать завистливых приятельниц Хильды, если бы счастливая супруга красавца-эмигранта вдруг решилась бы разоткровенничаться. Арон проявлял крайне слабый интерес к плотской стороне супружества и довольно часто напивался в одиночку, мрачно и жестоко до полного тяжелого одурения.
В тридцатые годы Арон не повторил своей роковой ошибки стремящихся к власти «наци» воспринял более, чем всерьез и вовремя сбежал от «коричневой чумы». Он успел ликвидировать предприятия и перевести деньги в Американский банк. За жуткими расправами над евреями, начавшимися по инициативе правительства Гитлера, Арон Галлштейн следил из надежного укрытия собственного дома в Лоуэлле симпатичного городка неподалеку от Бостона.
В Америке пятнадцатилетняя Евгения стала называть себя Джессикой. Язык дался ей на редкость легко, оставив через год лишь пикантный, едва ощутимый акцент, который девушка умела либо скрывать, либо усиливать. по своему усмотрению. Она была доброжелательна, весела, ребячливо-игрива и наивна. «Очаровательное дитя», с улыбкой вздыхал каждый, думая о том. как сложится судьба этого легкокрылого невинного существа в жестоком циничном мире. И совсем немногим довелось узнать настоящую Джессику, скрывающуюся за выставочным фасадом розовейшей наивности…
К шестнадцати годам она знала про жизнь наверняка больше, чем ее мачеха, считавшая себя весьма предприимчивой, проницательной и опытной особой. Джес стала женщиной в тринадцать, во время поездки группы школьников в летний спортивный лагерь.
Они развлекались впятером Евгения, ее подружка Анна-Мария и трое шестнадцатилетних прыщавых верзил, тренировавшихся в гребле. Лодки и спортивное оснащение валялось в кустах, в то время, как юные спортсмены занимались весьма отчаянным экспериментированием в области группового секса.