Чтение онлайн

Олег очнулся от воспоминаний и продолжил запись:

«Как я резал дерево: к тому времени у меня уже накопился инструмент – пять полукруглых стамесок из калёного металла самого лучшего качества, маленькие

и средние наборы стамесок по дереву из некачественного металла. Самым сложным для меня был процесс заточки инструментов. Я сделал для этого низкий деревянный ящичек с бортиками-ограничителями по десять сантиметров и на него установил электроточило. Первое время я получал травмы – стамески летели в воздух. Постепенно приспособился. Дополнительно установил профильные наждачные круги, которые упрощали работу. Заточив инструмент, я их обтачивал вручную на средних и мелких брусках. Это была тяжёлая и неприятная работа, но благодаря ей я научился точить топоры и другие инструменты, нужные для хозяйства.

Работу с деревом начинал с того, что ставил заготовку на большую берёзовую чурку, вкопанную в землю, снимал кору топором, потом внимательно осматривал дерево, определяя изъяны и сучки, чтобы от них избавиться. После каждого удара топора надо прощупывать то место, по которому ударил, чтобы знать, сколько ещё надо удалять. Определял размер будущей работы с запасом материала, снимал топором лишнее, делал пропилы. Затем брал широкую стамеску, киянку и, постукивая, вырезал общую композицию. За руками надо постоянно следить, чтобы не нанести случайного удара по ним. После этого этапа я работал с полукруглой стамеской средних размеров, обрабатывая какие-то места, вынимая, вырезая – подключая воображение. Стамеску беру в правую руку, но не за рукоятку, а не доходя два-три сантиметра до жала, подношу к задуманному месту под правильным углом, а большим пальцем левой руки контролирую линию среза, прижимая палец одновременно на дерево и жало стамески. Большой палец левой руки должен постоянно чувствовать линию среза и получаемую форму. Это опасно, но иначе ничего не сделать. Работать с деревом можно только на ощущении пальца. Доводка образа делается мелкими стамесками. Работать с деревом сложно, но интересно. Все мои первые работы были пропитаны кровью, что давало эффект розового дерева.

Самая лучшая порода для резьбы из дерева – это липа. Но её не достать. Она осталась только в старых парках. Использовал осину, тополь, ольху. Я не мог работать полукруглыми стамесками, свободно наносить красивую фактуру. Главное, не делать в дереве ошибок, так как исправить почти невозможно. Работая летом со скульптурой в саду, я научился один распиливать брёвна на дрова двуручной пилой и хорошо укладывать чурки. Заготовка дров всегда лежит на мне.

И всё же наступил такой момент, когда я понял, что надо отказаться от любимой творческой работы с деревом, так как руки мои были покрыты сплошными ранами и подолгу не заживали, а хотелось сделать ещё многое из другого материала. Вдобавок ко всему стала сильно болеть правая рука, в которой стало трудно держать белую трость. Я решительно собрал все свои инструменты для резьбы по дереву и подарил их своему другу, скульптору Тамаре Дмитриевой, приказав себе забыть о дереве навсегда…»

Он остановил запись. Надо было определиться, что было после дерева, не считая глины, с которой он не расставался с момента потери зрения ни на один день. Память звала в свои дебри, высвечивая неожиданное, давно забытое, и он погрузился в неё с головой, не сопротивляясь её потоку.

Все образы, которые задумывал исполнить Олег в дереве, подвергались изначальному глубокому изучению.

Они с Валентиной прочитывали доступную литературу, если надо, то возвращались к основному источнику духовных образов – к Библии. Валентина покупала маленькие иконки и подробно рассказывала ему, как передан тот или иной образ, отвечая на его многочисленные вопросы. Таким образом Олег выполнил две скульптуры Ксении Блаженной – одну в полный рост, другую в виде стелы. Много разнообразных работ было выполнено им в дереве, основными являются «Ангелы», «Илья Пророк», «Архангел Гавриил», «Единство душ», «Неугасимая свеча» (в Русском музее), «Саровский Серафим св.» и «Два лика» (в Русском музее), «Ксения Петербургская», барельефы «Глеб» и «Борис» (в Государственном музее-институте семьи Рерихов).

Для любого творческого человека важны новые впечатления, любая интересная информация, дающая импульс мыслям и работе души. Незрячий художник ничем не отличается в этом от зрячего. Только возможности его ограничены не только собственной слепотой, а больше духовной ущербностью и равнодушием людей зрячих, от которых во многом зависит качество жизни слепого. Чтобы продвигаться вперёд, ему надо заниматься саморазвитием. Раз в месяц Олег с Валентиной ходили в Эрмитаж, знакомясь с разными выставками. Самое ценное было то, что в Эрмитаже, в отличие от Русского музея, в котором находились его работы, незрячим позволяли осматривать скульптуры руками благодаря разрешению директора Михаила Борисовича Пиотровского и доброжелательному отношению сотрудников музея.

К эрмитажной коллекции Олег тяготел ещё с юности. Не исключено, что статуя «Спящая Ариадна» работы Паоло Андреа Трискони, выполненная с античного оригинала, покорила его своей грацией и оказала на него сильное эстетическое воздействие в такой степени, что определило предмет его первой влюблённости, в которой он нашёл черты и стать древнегреческой дочери критского царя Миноса и Пасифаи, внучки солнца Гелиоса, назвав её про себя так же – Ариадной.

Многие произведения искусства жили в его памяти до настоящего времени. Но знакомства со скульптурой руками углубили его познание пластического материала, усилили во много раз эмоциональное впечатление от гармонии и музыкальной текучести материала. Он невольно открывал для себя некую тайну творчества мастера, которую, скорее всего, не ощутил бы в зрячем состоянии. И сейчас, при тотальной слепоте, он по-новому открывал для себя красоту бога любви, безотлучного спутника Афродиты Эрота в статуе «Эрот на дельфине», восторгался скульптурами «Вакханка», «Венера в раковине», «Афродита и Амур». Зал Юпитера с анфиладой парадных музейных залов, с портретной галереей богов, философов, властителей являл для него совершенство античного искусства, у которого он готов стоять часами, изучая строение, характер и настроение героев. Одни мощные ноги статуи Юпитера с орлом, до которых только и можно дотянуться руками, впечатляют воображение, рисуя гигантский образ в 3,5 метра, упирающийся в небо. Зал античной декоративной скульптуры с Афродитой, Клио, Терпсихорой, зал Диониса с мраморной ощерившейся пантерой – всё это совершенство шлифовало его мастерство, учило целостному композиционному подходу, оттачиванию деталей, подсказывало решение в его тупиковых творческих ситуациях.

Но всё же самым любимым скульптором, близким по духу и непостижимым в гениальности был для него Огюст Роден. Красота человеческого тела, рождающаяся из мягкой моделировки мрамора, с едва уловимыми повышениями и понижениями поверхности мрамора, очаровывала, покоряла и трогала его до глубины души какой-то неземной грустью и счастьем. Из тяжести угловатого блока камня выступали гладкие, лёгкие, пластичные тела. Всё остальное жило в камне, дорисовывалось воображением и чувством. Композиции настолько выразительны, что с первых прикосновений к ним можно распознать изображаемую сцену. От всех работ исходит живое тепло, будь то «Вечная весна», «Ромео и Джульетта», «Амур и Психея», «Поцелуй» или «Поэт и Муза». Была в этом скульпторе определённая смелость, новаторство, чувственность, что так сближало его с сутью искусства импрессионистов в живописи и способствовало рождению нового пластического стиля.

Посещали они также античные залы Академии художеств, где слушали не раз интересные лекции, знакомясь с работами руками. В Манеже, в котором он выставлялся не раз, он был уже своим, свободно общался с пластическим искусством. Союз художников также шёл навстречу, признавая его право на прочтение экспонатов руками. Посетители музеев, видя, как слепой человек легко и осторожно проходится пальцами по скульптуре, изучая её, следили за ним с каким-то нездоровым любопытством, осторожно фотографируя. Это было странно и удивительно, особенно для Валентины, которая внутренне мучилась от этого, стараясь увести его в сторону. А если бы эти люди узнали, что он ещё и сам ваяет, то, наверное, ходили бы за ними толпой.

Олег рассматривал работы спокойно, неторопливо, пробегая кончиками пальцев обеих рук сначала по общему объёму, затем переходил последовательно к деталям с верха, огибая каждый выступ, каждую впадинку, ведя по длинным изгибам форм пальцами, не отрывая рук. Статная фигура седого человека в чёрных очках под шапкой густых волнистых волос привлекала к себе внимание деликатным, почтительным прикосновением к обнажённым скульптурным фигурам. Его одухотворённое лицо было обращено куда-то ввысь, рот чуть приоткрыт, наблюдалась активная работа мысли, передаваемой с кончиков чувствительных пальцев в мозг, в котором внутреннее зрение отпечатывало художественный образ.

Три раза слепые художники студии Нашивочникова делали попытки получить разрешение осмотра скульптуры руками с сопровождающими лицами в Русском музее, но каждый раз получали бюрократические отказы, не понимая, чем же Эрмитаж отличается в своих правах от Русского музея. За всю историю их посещений музеев при сопровождении, во время осмотров скульптуры незрячие люди не сдвинули, не уронили, не попортили ни одной работы, осторожно, с благоговением рассматривая художественные произведения.

– Так, опять меня понесло по дорогам воспоминаний, – произнёс Олег. – Надо всё по порядку, ближе к теме, – сказал он и включил запись.

«Всё же между зрячими и незрячими существует какой-то барьер. Я постоянно это испытываю на себе. Смотрите, много ли литературы посвящено незрячим людям, фильмов, спектаклей, телевизионных передач? Какое-то странное отношение к нам. После 90-х годов появилось какое-то оживление среди незрячих людей, которые стали открыто заниматься творчеством и выставляться. После трёх проведённых городских выставок, посвящённых искусству людей с остаточным зрением и незрячих, на нас стали обращать внимание, говорить и писать в газетах. Оказывается, что слепые могут лепить, рисовать, шить и плести художественные изделия. Но серьёзно к этому не относились ни учёные, ни искусствоведы, ни психологи. Появились слепые художники сейчас и в Одессе, Перми, Харькове, Москве, только о них почти никто не знает.