Уроки тьмы
Шрифт:
Бытиё моё органично переплетено с проблемами века. Всё терпимо, невыносимо и благостно одновременно.
Мы дожили до возраста наших матерей, боль которых воспринимали отстранённо умом, а не сердцем. Только сейчас понимаешь их мудрость и великодушие, их жертвенную любовь, которую они нам отдавали просто так из последних сил, находя в этом своё утешение. Теперь мы на их вечном неблагодарном материнском посту.
Тело со временем слабеет, но душа становится необъятной, вещей и всевидящей. Она видит то, что творится рядом и ещё более зримо, что далеко в необозримом времени. Душа парит над землей под небесным куполом белых облаков, переполненная благодарной прощальной любовью к земле и вселенской печалью.
Нерадостные события предчувствуешь нутром. Ну, а когда они, родимые, уже вошли в дом, начинаешь судорожно от них отбиваться, метаться, делать много лишних движений, лишь бы что-то делать, делать, делать… Потом какая-то тёмная сила, насосавшись отчаяньем, отпускает на покой на пару дней, чтобы дать полетать в заоблачном пространстве и выстроить в больном мозгу карточный домик счастья, который она безжалостно сдунет на третий день. Моё упорство её забавляет. Она хочет меня переделать, чтобы вместо тёплой плоти и трепетной души она ощутила в своих когтях лёд эгоизма и равнодушия, а ещё лучше – стала бы такой, как она – толстокожей, хитроумной, жестокосердной и рациональной. Такой, как некоторые, которые доживают до ста лет, оставляя потом на земле лишь увесистые, устрашающие мраморные или гранитные кладбищенские плиты, уподобляя себя фараонам, замурованным в пирамидах. Вот дерево живёт на земле не для себя – для всех: птиц, зверей, людей. Поэтому и после смерти оно сохраняет тепло – будь пнём, сухим стволом, срубом для дома или поленом.
Никто и ничто не может изменить твою судьбу. Тревожные предчувствия реализуются, как бы ты ни старался их обойти, подстелить соломку и обхитрить. Предчувствия – та же судьба, которая прозвенела тоненьким тревожным колокольчиком откуда-то из космоса. Бесполезно затыкать уши, забивать двери памяти сиюминутным – ничего не поможет. Через много лет или очень быстро тоненький колокольчик прогремит громовым раскатом и свершившееся пронзит сердце, оставив на нём невидимые рубцы.
Всё чаще и чаще я живу мечтой о бескорыстной собачьей любви и о молчаливой нежности кошек.
Разнообразные события сыплются, как из рога изобилия, но мои астральные весы упорно держат чашу невзгод – на одном уровне с чашей радости. Жизненный баланс отмерен Всевышним до миллиграмма – сколько горечи, столько и радости. Горечь больно скребёт по живому, долго напоминая о себе, поэтому кажется, что её больше. Радость, как нежный пух и тёплый ветерок, мгновенно уходит в никуда, оставляя надежду и силы жить дальше, поэтому кажется, что её меньше. Но Всевышний никогда не ошибается, отмеряя положенное.
Обожаю ночные часы полного уединения с компьютером, из которого тихо льётся спокойная музыка без слов. Молчаливый, умный, все приемлющий без разбора, фил
ьтрующий неуловимую правду, блуждающий в электронных дебрях, напичканный полезной и бесполезной информацией, выдающий по любому запросу недвусмысленные ответы, откровенный и осторожный, скептически поглядывающий из монитора, а может, и презирающий нас за человеческие слабости и упорное заблуждение своего превосходства перед ним. Мой единственный постоянный друг. В одиночестве нет тебя ближе. Ты как болезнь поглощаешь собой, ослабляя волю и привязывая к себе искусственной надеждой на виртуальное счастье.
Все знаковые места моих жизненных вех, где свершались повороты судьбы, я когда-то видела в юном возрасте. Словно высшие силы толкали меня в эти городские уголки, тыкали, как слепого котёнка в блюдце с молоком, в мою будущность, в разнообразные городские улицы, сады и парки, где мне следовало быть потом. Но я этого не понимала. Эти места неожиданно запечатлевались в моём мозгу. И когда через много лет я попадала в них, то уже не удивлялась, так как узнавала эти места. Свой последний дом на Социалистической улице видела в шестнадцать лет, попав случайно жарким летним днём в садик на Загородном проспекте напротив Джаз-клуба. Впервые пройдясь по Загородному, я вошла в чудесный садик, где помогла подняться упавшему старичку, и сказала себе, что здесь я хотела бы жить. Мне показалось, что именно там было много солнца и хороших людей. И вот в сорок пять лет я оказалась в этом солнечном доме, где нет страшных чёрных подворотен с дворами-колодцами, где есть садик и птицы. И тогда в ещё пустой квартире я сказала вслух, что хотела бы жить здесь долго, пока не выполню своё предназначение на земле и не попаду во все предписанные и виденные ранее места, отмеченные судьбой.
Если бы да кабы мне предложили б жизнь начать с начала, то я отказалась бы повторить то, что было. Ведь это была не моя жизнь. Всё вокруг да около, всё на последних виражах, случайных поворотах. В новой жизни будет больше меня, с яркими взлётами и горькими неудачами, с возом сомнений и ворохом наслаждений. Я стану пить истоки жизни, а не жизнь – меня. Теперь я точно знаю, что хочу, в какую дверь ломиться, в чём совершенствовать себя, к чему стремиться, на что не жаль отдать бесценные года. Я научусь сама любить, а не уступать чужой любви. Я стану говорить с богами на языке искусства, я посвящу вечному искусству свою короткую земную жизнь…
А если бы да кабы мне после второй жизни предложили б всё начать с начала? Я отказалась бы повторить, что было во второй жизни, сказав, что это была не моя жизнь. Наделав воз ошибок, испытав ворох горьких неудач, мучительных сомнений, любя сама до боли безответно, я бы хотела, набравшись опыта свершений, прожить вновь по-другому…
Ах, если бы да кабы мне и после третьей жизни предложили б всё начать сначала, то я вновь отказалась бы повторить, что было в третьей жизни.
Ведь это была не моя жизнь…