Чтение онлайн

Так появились в музее, кроме портрета Александра Невского и прочих работ, портреты Олега Николаевича Смолина – одного из талантливейших лидеров российского образования, первого вице-президента Паралимпийского комитета России, инвалида первой группы по зрению; Валентина Гаюи – французского благотворителя, тифлопедагога XVIII–XIX веков, создателя первых учебных заведений для слепых во Франции и России, автора рельефно-линейного шрифта для незрячих, ещё до рельефно-точечного шрифта Луи Брайля; Анны Александровны Адлер – уникального тифлопедагога и методиста в школе для слепых, переводившей книги и ноты на рельефно-точечный шрифт, Эдуарда Яковлевича Галвина – известного общественного деятеля, председателя Ленинградского отделения Всесоюзного Общества слепых, Константина Карловича Грота – самарского губернатора, основателя и создателя системы попечения над слепыми в России, в том числе первой русской школы для слепых.

Рядом с Домом культуры находится мастерская для незрячих и слабовидящих от Всесоюзного Общества слепых, куда три раза в неделю, через день, он приезжает как на работу, проделывая каждый раз цирковые трюки по обходу городских препятствий с «закрытыми» глазами.

Немного постояв, Олег принял решение пройти пешком две автобусные остановки по Большому проспекту. Тротуар там неширокий, а место бойкое, поэтому его часто обгоняли сзади, задевая плечом, сумками, а встречный поток людей был опасен тем, что мог случайно задеть белую трость и поломать. А это было бы уже катастрофой.

Конечно, можно и проехать эти две остановки от угла Ординарной до Шамшева, но остановка вся забита припаркованными автомобилями, со множеством столбов для указания номеров коммерческих маршруток. Городские автобусы не имеют возможности встать близко к тротуару и останавливаются вдали. Пока определишь по звуку подошедший автобус, доберёшься между машин до него, прося неизвестно кого подвести тебя к дверям, стуча тростью по автобусу, – уже чувствуешь, что он отъезжает. Можно понять городские проблемы, раздражённость и нервозность людей, но никак не укладывается в голове ледяное равнодушие, исходящее от живых дееспособных людей, которым ничего не стоит просто посмотреть, подождать, подвести к транспорту…

Олег сконцентрировал своё внимание максимально. Он знал, что на его трассе стоит восемнадцать столбов

и несколько телефонов-автоматов. Последние, непонятно почему, постоянно меняли своё расположение на тротуаре, словно фигуры на шахматном поле. Они перемещались с места на место, то ближе к дому, то дальше от него, или разворачивались под углом, создавая неудобства всем и стресс незрячим. Покрытые на уровне человеческого роста остроугольными козырьками, они становились травмоопасными. Столбы с разными дорожными знаками на уровне лба ставились в полуметре от края тротуара. Не иначе как в целях «приятной неожиданности» для слабовидящих, не говоря о слепых, и крайне необходимой дорожной информации для пешеходов без машин. Как грибы в лесу, стали вырастать на пути разнообразные рекламные щиты магазинов: складные, трёхлепестковые, с цепями, замками, в виде шлагбаума поперёк тротуара… Новоиспечённые изобретения будто рождались по чьему-то злому умыслу, назло слепым и на сомнительное благо зрячим. В прошлый раз он насчитал восемь таких «изобретений века», выставленных как попало, то сбоку, то посередине.

«У зрячих есть бег с препятствиями, а у слепых – шаг с препятствиями», – подумал Олег и скептически улыбнулся. В соревновании в этом придуманном им виде спорта он точно был бы чемпионом. Неплохо бы завязать глаза какому-нибудь депутату или чиновнику, внедряющему эту чехарду, дать трость и пустить по проспекту. Может быть, только тогда что-то изменилось бы?

Осторожно лавируя по утыканной барьерами трассе, Олег старался подавить в себе безумное раздражение человеческой тупостью и бездушием. На ум приходили гравюры с видом Петербурга прошлых веков с чистой перспективой городских улиц. Память высвечивала послевоенные улицы без реклам и многочисленных столбов…

Пересекая поперечные узкие улочки, он выставлял белую трость впереди себя горизонтально, стараясь не сбиваться с пути и называя улицы вслух: «Плуталова», «Бармалеева», «Подрезова», «Подковырова», «Полозова»… Перейдя улицу Полозова, он споткнулся о лежащую на асфальте рекламу и чуть не упал, зацепившись тростью за щит. Пока освобождал трость, потерял нужное направление. Стоя на месте, стал спрашивать в никуда, прислушиваясь к шагам:

– Подскажите, пожалуйста, в какую сторону идти к Шамшева?

– Как пройти к Шамшева?

– Где улица Ленина?

Только на четвёртый раз услышал резкий торопливый голос проходящего мимо мужчины:

– Иди прямо! – и шаги пропали.

А что такое «прямо» для слепого? Куда стою лицом, туда и пойду? Ему бы найти знакомые ориентиры: выступы домов, водосточные трубы, наружные двери, лестницы вверх или вниз. Его надо было бы сейчас развернуть лицом к Шамшева, подвести к переходу до улицы Ленина, и всё.

Он стоял и не знал, в какую сторону шагать. Определил край тротуара тростью. Это уже хорошо, так как он приспособился ходить по краю тротуара из-за хаотичного нагромождения преград. Трость вела его вдоль пешеходной дороги, придерживаясь поребрика. Но этого мало, так как он мог пойти в обратную сторону.

В 1992 году он, уже слепой, приехал на марафонский пробег со спортивным клубом «Ахиллес» в Нью-Йорк. Его поразило, что в середине тротуара проходил небольшой валик шириной примерно пять сантиметров, по которому нога незрячего человека могла придерживаться прямой линии. На этом пути никаких препятствий в виде афиш, указателей или реклам не было. Это же так просто!..

– Вам помочь? – спросил приятный женский голос.

– Если можно, то переведите меня через улицу Ленина, дальше я дойду сам.

– С удовольствием, мне в ту же сторону, – сказала женщина и взяла его под руку.

У Олега от признательности навернулись на глаза слёзы. Хорошо, что за очками не видно этой слабости, подумал он и легко зашагал рядом с попутчицей. Перейдя улицу Ленина, затем Лахтинскую, он сам свернул направо, на Гатчинскую. Тростью определил по ходу две арки с гранитными тумбами по бокам, три парадных с металлическими дверями… Четвёртая, со ступенькой, была его. Он вынул ключи от мастерской, нащупал таблетку от домофона, приложил, услышав пиликанье, открыл дверь и вошёл в парадную. Лифт стоял на первом этаже. Кабина его была настолько мала, что там еле-еле умещались два человека средней весовой категории. Он называл его «лифт для влюблённых». Нажав на кнопку седьмого этажа, стал подниматься на своё «седьмое небо».

На звонок никто не вышел, поэтому он открыл дверь своим ключом. Тут же кто-то заскрипел половицами в первой большой комнате.

– Здравствуйте, а я думал, что никого нет, – сказал Олег.

Ответа не последовало, только раздался резкий звук захлопнувшейся двери.

– Пчёлы умирают в цветах! – громко произнёс Олег и открыл свою дверь.

Его соратники по мастерской были с остаточным зрением, работали с малой пластикой, часто собирались компанией, пили чай, общаясь друг с другом. Но его после принятия в Союз художников и проведения ряда персональных выставок скульптурных работ стали просто не замечать. Олега это ранило и удручало. Он никогда не принижал из-за мелкого тщеславия свою оценку по работам других художников, радовался, когда ощущал новые идеи и формы, хвалил коллег, но и лгать не мог, когда ничего не находил интересного. Он понимал – раз на раз не приходится, надо просто работать над собой. Видимо, эта прямота и его растущий в определённых кругах авторитет явился преградой для искренних человеческих отношений родственных душ по несчастью и творчеству, в которых он нуждался не меньше, чем они.

В комнате было душно, несмотря на два окна напротив дверей. Он разделся и уверенно подошёл к крутящемуся станку, на котором стоял незавершённый портрет Высоцкого, покрытый влажной тряпкой и полиэтиленом. Проверил, не высохла ли глина. Но всё было в порядке. Образ барда никак не давался Олегу, он его измучил вконец. От бессилия что-либо изменить он решил пока отойти от этой работы.

Сама мастерская была небольшая, метров пятнадцати, она сильно нагревалась от двух чугунных радиаторов, даже форточка не спасала. Справа от входа стояли два старых застеклённых шкафа, в которых виднелись небольшие жанровые керамические работы – «Медведь», «Рыбак», «Утренний туалет», «Питерский пенсионер», «Грибник», серия лесных образов и средние выставочные – «Каменная дева», «Художник», «Крик», «Мудрость». Слева висели две открытые полки с крупными композициями и портретами, аккуратно расставленными в определённом порядке. На нижней – «Взгляд в себя», уменьшенная копия в шамоте, его гордость, приобретённая Русским музеем, «Гармония любви», «Странник», «Женский портрет» и другие. Повыше – работы духовного направления: «Святой Клемент», «Святая Мария», «Прилёт Ангела», «Моисей», «Монах». Над полками висели горельефы – его первые серьёзные работы из глины и шамота. Под полками располагался длинный, во всю стену, чистый рабочий стол, готовый к работе. В начале стола был отведён уголок для Валюши под настольной лампой, где можно было увидеть слепленных ею маленьких лягушат, вазочки разных форм в цветочном обрамлении и ещё какую-то милую живность. На полу у окна стояли вёдра с глиной, лежала разная арматура и ветошь. Мастерская дышала творчеством, живой фантазией смотрящих на скульптора работ. А скульптор, растворяясь в их тёплой молчаливой ауре, мечтал лишь об одном – хоть на миг увидеть их своими глазами…