Чтение онлайн

Человек – удивительное существо. Вроде бы и разум ему дан, и память. Но всё равно никакие глобальные выводы или накопленный другими опыт не делают его мудрым, не ограждают от повторения тех же ошибок. Вновь и вновь он будет упорно вляпываться в те же истории, конфликты или нежелательные ситуации, постигая лишь на собственной шкуре избитые вековые истины. А не глупость ли это при наличии разума?

Вдохновение – состояние эйфории и полёта. Перенос на бумагу чувств и мыслей – тяжёлая и радостная работа. Рукопись в руках – состояние нищего, держащего клад, обреченного на несбыточные мечты и больное воображение. Подготовка макета книги – сравнима с зачатием плода, который надо осторожно выносить в неподходящей для этого среде. А когда книга проходит все стадии типографской печати, резки, укомплектований, прессований, сшивки, склейки, то это состояние схоже с родовыми схватками, когда настроение и самочувствие резко меняются по непонятным причинам. Твои мысли и слова обретают живую душу, стремяшуюся выйти на свет божий через муки и страдания, войти в желанный мир, в котором её ждут, как ждут каждого рождающегося на свет младенца. Во время рождения книги надо замереть, сосредоточиться на священном выжидательном покое, не думать ни о чём мирском, проходя мысленно этот путь с ней, чтобы принять её на руки и подарить бессмертие.

Сокровенные тревожные мысли днём безжалостно гонишь, запихиваешь в далёкие ячейки памяти, закрываешь на непроницаемую дверь, стараешься забыть их, вычеркнуть, удалить, как болезненную коросту, сдавливающую сердце, лишь бы пребывать в ритме времени, бежать, делать, успевать, а главное – не думать о них, пытаясь освободиться от съедающей тебя острой потаённой правды. Но глубокая ночь легко и беззвучно открывает замурованные мысли и выпускает их в твой болезненный сон, где всё начинаешь переживать заново – тосковать, любить, терзаться, быть рядом с теми, кому это уже не надо, любить тех, кого уже нет, растворяясь в этой невозвратности, в горьком безвременье, просыпаясь на мокрой от слёз подушке.

Первый день нового года оглушил старой неразрешённой семейной проблемой.

За что зацепиться, как исправить неисправимое, как излечить неизлечимое, как порвать цепь генетических зависимостей, разъедающих нутро родного человека? Волна материнских тревог может внезапно нахлынуть, будто по чьему-то роковому сигналу, данному свыше. Нутро сжимается болезненными спазмами, вызывая растущий тяжёлый страх и головокружение. Опять перед глазами бездна, перед которой ты слаб и бессилен, но в которую ты ныряешь с замиранием в сердце и с молитвой на устах.

Зачем я вам, человек с другой планеты, познавший успех и признание учёного в точных науках, достигший своей заданной цели, уставший от её закаменевшей неподвижности и бросившийся очертя голову в реку, текущую вспять к неопределенности чувств, противоречивости мыслей, к эмоциональной распущенности и буйству фантазий? От великой скуки ли эта блажь или от выработанного жизнью стремления к исследованию нового, а может, прихоть и тоска по тому, чему лишила вас жизнь, – искусству? Но и здесь вы слишком рациональны, пытаетесь выстроить в стройные теории неудобоваримое, спонтанное и бушующее. Творческую фантазию вы олицетворяете с бесконечной величиной, пытаясь синтезировать трансформацию её образов, вычислить математическую закономерность её завихрений, вложив в заданные вами интегралы непредсказуемый процесс эволюции искусства. А чуткое искусство подобно воде, оно способно принимать любые формы, создаваемые временем и природой, которым подвластны только безумства человеческих фантазий и гармония мира.

Люблю ритм будней, ветреную погоду, дожди, солнце сквозь тучи. Предпочитаю ожидание праздника, чем праздник как таковой. Именно в праздники с шумящей, воспалённой от принятых градусов, суетной толпою особо остро чувствуется одиночество и какая-то искусственная бессмысленность происходящего. Хочется закрыться на звуконепроницаемые двери, забыться в тишине, отдавшись говорящему безмолвию мыслей, незримо наполняющих пространство твоей комнаты.

Всё, что есть в настоящей жизни, что было в прошлой, что будет в будущей, написано на древних скрижалях, расшифровано в библейских рукописях и закодировано в нашем подсознании. Но человек не желает это читать, видеть и понимать. Он хочет открывать заново для себя то, что уже открыто и познано. Более того, он с графоманским упоением делится избитыми истинами с другими, ощущая себя первооткрывателем, упиваясь собственной исключительностью. Что за неведомая сила заставляет нас марать бумагу, издавать книги, публично выставляя напоказ давно известные времени умозрительные трактаты?

Зачем искажают произведения классиков, трактуя их на современный лад, выхолащивая из них живое трепетное ушедшее время, вырывая сокровенную истину из родной плоти, перенося её обглоданный скелет в настоящее, полагая, что этот факт потрясёт наше сознание? И нас действительно потрясает, но только сама бездарность переноса идеи, неверие в способность человека принять и понять суть произведения в своём исконно первоначальном виде, применяя её к себе. Надевая на скелеты образов того времени грубую шкуру наших техногенных дней, мы создаём искусственную ложную пространную среду, где нет достоверности, правды, да и самой идеи. Ещё хуже – выискивая то, чего и в помине не было у автора. Тяжёлый осадок остаётся от этих «хирургических» опытов над авторским словом. А нас, современников, будто и не было вовсе в этом бурлящем потоке утекающей жизни.

Приходит ночь, а с ней – долгожданное единение со своими мыслями, с осколками прожитого дня, которые зацепились острыми рваными краями за живую плоть и начинают болезненно царапать сердце, бередя чуткую душу. Небо нависло серой безысходностью, не давая солнечной надежде ни малейшего шанса выглянуть из-за плотной завесы монолитных туч, похожих на налитые слезами гигантские небесные веки. В этой ночной тишине высвечивается правда происшедших за день событий, спадает с глаз пелена ложной важности и значительности поступков. Расплата за слова и действия этого дня придёт в своё ответное время. А пока можно бесцельно парить в эфемерном потоке какого-то призрачного ночного существования, с наивной уверенностью в бессмертии собственного «Я» и бесконечности отпущенных дней.

Проклятый радикулит! Уже не будет той лёгкости, как было, ни-ког-да. Смотрю на разных людей – некрасивых, толстых, тонких, сутулых, старых, пожилых и молодых, прикидываю в уме: а что, если мне вдруг предложат быть кем-либо из них, переселиться в их тело, иметь их руки, ноги, животы и всё остальное, что мне у них так не нравится, но при этом я стану ходить? Ходить свободно, не задумываясь, куда поставить ногу, как опереться, как повернуться, как удержаться, как, чёрт возьми, не показать свою немощность. И я начинаю мысленно перевоплощаться то в толстую кривоногую женщину, то в сухого бойкого старичка, то в накачанного молодого парня с неприглядным лицом. Примеряюсь к их здоровью. Сомневаюсь, выгадываю вариант получше, как будто мне и взаправду это предложат. И мысленно… соглашаюсь быть ими. Только бы ходить!

Образ счастья трансформируется с годами. Что в молодости кажется незначительным, то с годами принимается за великое благо. Счастье в молодые годы предстаёт в сознании огромной непоколебимой глыбой, которая будет стоять вечно и за которую можно всегда спрятаться при невзгодах. А с годами от этой глыбы время начинает отсекать, как скульптор, всё лишнее. И только дожив до преклонных лет, когда время обтешет глыбу, пред тобой предстанет облик счастья из хрупкого небесного камушка, неуловимого и прекрасного, зовущего и манящего, прозрачного и звенящего, который невозможно взять в руки и удержать. Это и есть счастье.

Ничто в жизни не даётся без потерь – ни прозрение, ни любовь, ни сострадание, ни борьба. Всё внутри изнашивается, как притёртый залатанный механизм старенького автомобиля, которому уже не под силу каменистые дороги. Ему бы ровную спокойную дорогу для оставшихся километров, ласковые умные руки да немного хорошего бензина для сердечного мотора.

С годами ты делаешься живым прахом своего давно улетевшего в вечность времени. След твой – твоя душа, которая, быть может, останется жить на какое-то время в других, пока они живы. А потом… полное забвение. Вечно живут только гении и боги.