Чтение онлайн

Я тихо проникаю в дом, не включая свет, осторожно прикрываю за собой дверь. Я знаю, что Мутти заметила мое возвращение, так что, надо думать, она уже легла…

Вот тут я ошибаюсь. Секундой позже в коридоре вспыхивает освещение. На пороге стоит Мутти. В мягком бирюзовом халатике, застегнутом под самое горло. Она щелкает кухонным выключателем и щурится на меня.

— Это ты, — произносит она.

— Конечно я, а кто же еще? — говорю я и вешаю сумочку на крючок возле двери.

И, догадавшись, что она имеет в виду, замираю на месте.

— Нет, только не это, — медленно выговаривает Мутти, и ее глаза меняют выражение. — Она сказала, что ты ей позволила!

— Она просилась, но я ей отказала. Господи, я убью эту дрянь!

— Schatzlein, Schatzlein, Schatzlein…

— Я голову ей оторву! Я ей жизнь дала, я и отберу!

Во дворе, точно по заказу, скрипит гравий под колесами автомобиля. Мы с Мутти смотрим друг другу в глаза. Хлопает дверца машины.

Мутти спрашивает:

— Хочешь, я с этим разберусь?

— С какой стати? Полагаешь, я с собственной дочерью не справлюсь?

— Я хочу взять на себя роль злодейки.

Я впервые замечаю темные круги у нее под глазами. Я так и стою, глядя на нее, пока сзади не подают голос петли наружной двери.

Увидев нас, Ева замирает на пороге. Она смотрит то на Мутти, то на меня… И наконец останавливает взгляд на трусах Дэна, в которые я по-прежнему облачена.

Как и следовало ожидать, Ева со мной не разговаривает. Конкретное выражение, которое она употребила, было, кажется, «да чтоб ты сдохла», но в переводе на язык бытовых понятий получился очередной обет молчания. Естественно, она навсегда запечатала свои уста не раньше, чем обозвала меня расисткой, фашисткой, ханжой и еще бог знает какими словами. Не слишком изобретательными, но весьма красочными.

С Мутти она теперь тоже не разговаривает. Та ведь выступила со мной единым фронтом — надо сказать, к немалому изумлению Евы. После эпопеи с татуировкой она привыкла видеть в бабушке естественного союзника. Неужели рассчитывала, что Мутти покроет ее бессовестное вранье?

Она пустила в ход все средства, чтобы стравить нас: «Но бабушка сказала, что…» — и тут у нее челюсть упала, когда Мутти на нее напустилась. Я обнюхала ее волосы и велела «дыхнуть» на предмет курения и выпивки, и ступор сменился фонтаном слез. Я сообщила оскорбленной невинности, что у меня появился свеженький повод не доверять ей. Вот тут и посыпались ругательства, завершившиеся пожеланием сдохнуть.

Ева уносится наверх, истерически топая, что-то невнятно бормоча и рыдая, уверенная, что пострадала за правду. Мы с Мутти молча стоим в коридоре. Потом она окидывает меня внимательным взглядом.

— Ну а с тобой что произошло?

Я отвечаю:

— Долго рассказывать…

Дверь наверху хлопает так, что в шкафчике у стены дребезжат бокалы.

— А я никуда не тороплюсь, — говорит Мутти.

— Вообще-то спать пора…

— Не знаю, как тебе, — говорит Мутти, — а мне бы не помешало кое-что для лучшего сна. Пойдем, Liebchen.

И она достает два бокала из того самого шкафчика. Сует под мышку включенную «электронную няню» и, не оглядываясь, идет по коридору в гостиную.

Я иду следом, сама не зная почему. Я ценю, что она так смягчилась ко мне, но в эйфорию впадать не спешу. Я же отлично понимаю, что всему причиной Дэн, а не я. И тем не менее я иду с ней. «Ягермейстер» — очень вкусная штука…

Утром Ева не отзывается на стук. Хорошо хоть она там — дверь заперта изнутри. И я решаю пока к ней не лезть.

На полдороге в конюшню я соображаю, что забыла причесаться, но домой возвращаться не хочется. Брайан прибыл, и оказываться там, когда папа появится из столовой, у меня нет желания…

День обещает быть очень погожим. Час еще ранний, но солнце жарит вовсю. На мне шорты и футболка, почти униформа. Добавьте длинные спортивные носки и рабочие резиновые сапожки… Прямо картинка из журнала мод, да и только.

Остановившись у загона Гарры, я прислоняюсь к забору. Конь подбегает рысцой и тянет шею, дыхание обдувает мою ладонь.

— Нету яблочка, маленький, — говорю я. — Забыла захватить, извини.

Он оставляет в покое мою руку и принимается обнюхивать карманы.

Я оборачиваюсь, как раз когда мимо проезжает золотистая «импала» — ископаемая, лет шестнадцати. Там сидят Карлос, Мануэль и Фернандо. Следом катится такой же доисторический «монте-карло» цвета зеленый металлик, в нем едут Пи-Джей с Луисом. Окошки открыты, слышатся смех и испанская музыка. Пи-Джей приветственно вскидывает руку, и я машу в ответ.

В ушах звучат слова Евы. Они беспокоят меня — с чего бы? Я ни в малейшей степени не расистка. И подавно — не фашистка. Мне кажется, Луис и прочие все равно могли бы обидеться, узнай они истинную причину, почему я не хотела отпускать с ними Еву. Ей пятнадцать лет, а им — по семнадцать. В их возрасте это очень большая разница. Семнадцатилетние парни склонны вбивать себе в голову всякую чепуху, и, по-моему, со времен моей юности дело к лучшему не изменилось, скорее наоборот.

Но, положа руку на сердце, даже будь они ровесниками, зарождение каких-то отношений между ними меня бы не обрадовало. Хотя дело опять-таки не в том, кто к какой расе принадлежит. Я думаю о его образовании и жизненных перспективах. А о чем тут может идти речь, если в семнадцать лет он полный рабочий день вкалывает на конюшне?

Пожалуй, всякий родитель на моем месте чувствовал бы то же. Но если дойдет до откровенного объяснения, я лучше буду напирать на разницу в возрасте. Иначе совсем тошно.

Я задумываюсь, не переговорить ли мне с работниками, но пока не понимаю, как это лучше сделать. Луис снует повсюду, но если уж говорить с кем-либо, то лучше с Пи-Джеем. Вот только вряд ли стоит вызывать его в офис. Это привлечет к нашему разговору нежелательное внимание. Я ведь рассердилась на Еву, а не на ребят…

В итоге я им так ничего и не говорю.

Сегодня мне трудно сосредоточиться. В голову без конца лезут посторонние мысли, не очень конкретные, но гнетущие.

Древний царь Мидас, говорят, обращал в золото все, к чему прикасался. Ну а я, похоже, делаю наоборот. Куда ни ткни, я оставляю за собой полосу разрушений. Мой брак… моя дочь… положение дел на конюшне, которой я самонадеянно взялась руководить…