Чтение онлайн

Энни коротала ночи за размышлениями о том, чего не знала. Ее переполняли чувства к каторжнику, к нему, почти старику. Но даже эта простодушная девушка понимала, что внутреннее порой старит человека куда сильнее, чем внешнее, а ситуация с Кавалерией была именно таковой. Сомнений нет, любовь слепа, все возрасты покорны ей, но иногда разница в возрасте столь велика, а влияние общества так сильно, что одного лишь влечения друг к другу недостаточно для того, чтобы человек сошелся с человеком. Энни требовалось убедить себя в том, что это возможно, поэтому она строила предположения, не зная о каторжнике ровным счетом ничего, кроме того, что видела сама и что рассказал ей о нем Джон, а рассказал он немногое. Она не гадала на будущее, зачем? Ведь она и так знала, что он будет с ней! Как знала раньше то, что с ней будет Форрест, и то, как он с ней будет, и во что она его в итоге превратит… Нет, она гадала на прошлое, Энни гадала на детство Кавалерии, гадала на его шрамы: где получил он их? В каком месте? В каком сражении? Как больно ему было? И как много товарищей он потерял? Наконец, терзают ли его мысли об убитых им или убитых рядом с ним? Для нее это было важнее всего, чтобы он жалел, то есть продолжал чувствовать. Если у человека не осталось чувств к себе подобным, то он и правда пропал — это даже хуже, чем быть обозленным на весь свет.

Впустив Кавалерию в свою душу, Энни и сама постарела: каждое утро, расчесывая волосы у реки и заплетая их в косы, она смотрела на свое отражение в воде и замечала то, чего раньше не было или было, но она в упор этого не видела. Замечала то, что не пристало замечать обеспеченной девушке с хорошим воспитанием в том возрасте, в котором она находилась. Одичавший нарцисс впервые заскучал по родной клумбе.

Эта ослепительная красотка должна была сейчас не иметь отбоя от женихов, принимать их и отсеивать одного за другим, руководствуясь глупыми и смешными критериями отбора, к примеру, косоглазостью или кривоногостью, а вместо этого Энни застряла бог знает где, спит бок о бок с падшими душами, каждая из которых омерзительнее другой.

Сам того не ведая, Кавалерия — стрелок дьявола, как называл его Пит, — подбил ангелу крыло, и тот упал с небес на землю. Вблизи увидел грешников и ужаснулся им. Красивы змеи на картинках, но кто захочет, чтобы одна из этих змей оказалась у него в сапоге? Когда человек от змеиного яда погибает, ему становится плевать на красоту змеиной чешуи. Увы, Энни не была властна над своими чувствами к каторжнику. Словно море захлестывало ее, и она, без корабля или его обломка, чтобы ухватиться за него, плыла из последних сил. Но рано или поздно утопающий сдается, каким бы выносливым он не был, выбивается из сил и отдается высокой волне, она захлестывает его и утаскивает в пучину. Как утопающий тонет в море, так Энни погружалась в это новое для нее влечение. Волнами оно накатывало на нее, и девушка продолжала гадать, забывая о том, что сон — это спасение и исцеление.

В одну такую ночь Энни уже почти уснула, когда внезапно услышала, как Мираж встал и ушел. Он дежурил первым, близилась середина его трети ночи, и Энни растерялась. Она доверяла Джону, думала: «Если уж Джон ушел, значит, на то есть веская причина!» Но все же авторитет учителя уже не отуплял остроту ее интуиции так же сильно, как прежде, а любопытство подбивало Энни проследить за ним и узнать хоть один из его секретов, а их у него было целое множество, она не сомневалась. Таинственные мужчины привлекали ее — что поделать? — а Джон был самым загадочным среди них. И раньше подобные побуждения подводили ее. Она знала, что любопытство — опасная черта, отец ее нередко говорил о том и просто в светском разговоре, и наставляя ее. И именно вспомнив, чему учил ее отец, Энни решилась.

Ночь, когда Дева вместе с Безымянным превращают небосвод в ложе для любовных утех, называют ночью «Любовника и любовницы». Тогда была именно такая ночь. Лучи двух лун — их пальцы — переплелись между собой на пике наслаждения от близости, рождая все оттенки холодного синего. Эти дети, зачатые в пороке, были призваны сокрыть любой обман. Ни один констебль не станет выслеживать преступника в такую ночь, если у него есть выбор. Ни один преступник не будет пойман и задержан. Любовник всегда уйдет от разъяренного мужа, а муж не выместит свой гнев на жене. Влияние лун на людей сильно, они даже не подозревают насколько. Уверяют себя, что судьба в их руках, тогда как это не так. Лишь самые сильные люди способны противиться року, чтобы в конце концов уступить ему и узнать, что все их усилия тщетны и напрасны, и все, даже их неприятие собственной участи, есть часть Великого замысла.

Энни была далека от того, чтобы называться сильным человеком. Она была заложницей судьбы и тех, кто действовал от ее имени. Заложницей шайки преступников, даже и не подозревавших влияния, которое их действия окажут на Прерикон, — одну провинцию для человека востока и целый мир для человека запада. А даже если бы они и знали, к чему приведут их действия, то лишь криво усмехнулись бы и продолжили делать то, что делали.

Энни ступала бесшумно, трава поглощала шаги ее босых ступней, а лучи двух лун окутывали девушку призрачным светом, делая невидимой для Миража. Несколько раз он останавливался и оглядывался, тогда Энни замирала, но кажется, Безымянный в эту ночь не хотел, чтобы его верный слуга заметил ее, так как Джон проглядел девушку, замершую от него в десяти шагах, — таково влияние подобной ночи даже на самый зоркий глаз. Ее сердечко затрепетало, как канарейка в клетке, в эти несколько секунд, которые Мираж смотрел на нее. Возможно, это Дева упросила Безымянного укрыть Энни. А может быть, сам Плут решил зачем-то нарушить таинство служения себе, но вплоть до самого Старого падуба Энни прошла спокойно. Там она улеглась среди мокрой травы — роса выпадала рано в ночь «Любовника и любовницы», когда на небо только выходили звезды. Ее за это так и называли: звездной росой.

Ночь была тихой, ни ветра тебе, ни шороха мышей среди травы, даже кузнечики затихли вблизи холма, над которым возвышалось мрачное дерево. Журчание реки, оставшейся далеко внизу, касалось ушей девушки так отчетливо, словно она лежала теперь на ее берегу. Энни оглянулась и посмотрела туда: серебристой нитью река врезалась в черную ткань ночи, невидимая игла провела ее через канву долины между холмами и темным лесом. Его чаща была чернее гор на севере, но еще чернее чащи был Старый падуб. Он весь поник от груза грехов Франко, не так давно нашедших укрытие под его листвой, в то время как прах того, кем они были созданы, уже во всю разлагался в недрах холма. Черви вернулись в землю, из которой вышли, но не все черви вернулись — некоторые из них прямо сейчас спали в лагере и ничего не подозревали о том, что происходило.

Энни не знала подробностей захоронения Билла и Франко, иначе бы держалась подальше от этого места. Никакое любопытство не заставило бы ее приблизиться к нему, если бы Даффи и Дадли рассказали о том, что случилось. Она бы тогда настояла на том, чтобы немедленно покинуть Лоно, но разбойники промолчали, и Энни пришла сюда, не ведая о том, что здесь случилось с ними.

Все вокруг подчинилось чарам двух лун, и только Старый падуб был неподвластен их магии. Лучи не облагородили его крону, подобно всему, чего касались. Падая с неба, они тонули в ней, и ни одни рассеянный лучик не коснулся земли. Свет не имел места под кроной, пространство под ней было вверено во владение тьме.

Мираж на миг замер перед деревом, придя в оцепенение. Казалось, он о чем-то размышляет. Затем он вдруг резко бросил к ногам мешок, который нес во весь путь к холму от лагеря. Днем, вернувшись с охоты, он положил его в телегу. Энни видела это, но не придала значения. Теперь она жалела, что не поинтересовалась содержимым мешка накануне. Упав на землю, мешок тут же задергался, внутри него было что-то живое, и оно отчаянно рвалось наружу.

Медленно Мираж начал раздеваться, не так и многое отделяло его от наготы Адама, но то немногое, что все же отделяло, растаяло под лучами двух лун, как снег под весенним солнцем. Он сбросил рубашку, сапоги и штаны. Щечки Энни зарделись, а дыхание участилось. Она увидела воочию, то, о чем столько размышляла, что рисовала у себя в воображении. Никогда Энни еще не видела Миража без одежды, ни разу не подглядывала за ним, пока он купался. Как-то так вышло, что девушка просто не задавалась вопросом об этом до нынешней ночи. От Джона всегда пахло приятно: травами или лесными ягодами. Казалось, он был духом, а не человеком, чистым гением, существом иного рода, возвышенным над низменными потребностями зверя, а не вчера вышедшим из леса животным, как все остальное человечество и тем более мужская его часть.

Он отцепил от пояса кинжал в ножнах и встал на колени так, чтобы часть его тела освещалась лунами, а часть — скрывалась во тьме кроны. Эта граница между светом и тьмой разделила его надвое. Слева от него был Старый падуб, справа — Дева и Безымянный. Там, где заканчивался свет и начиналась тьма, он замер. Энни лежала позади него и видела его спину. Куда менее мускулистая, чем она ожидала, и уж точно не идущая ни в какое сравнение со спиной каторжника, эта спина тем не менее привлекала ее внимание своим совершенством. Идеально сложенная, отнюдь не женской меркой нужно было измерять ее, не влечением грубого, животного инстинкта, но меркой скульптора, некогда создавшего идеальный сосуд. Кто бы не был этим скульптором — бог ли, дьявол или что-то их древнее — с некоторых пор и до теперь это было его тело, — тело Миража.

Так же беззвучно, как воздух покидал грудь замершей девушки, лезвие кинжала покинуло свои ножны. Это был тот охотничий нож, с помощью которого Энни собирала грибы в лесу не так давно. Медленно Мираж провел по его лезвию пальцем, и оно обагрилось кровью. Так же медленно он размазал кровь по лезвию, нашептывая губами что-то, и оно преобразилось. Если бы Энни сопровождала Франко в его последнем пути в ту ночь в Ущелье смерти, когда его и Билла не стало, она бы, возможно, узнала некоторые из слов, что произносили уста Миража. Едва ли она поняла бы их смысл, но будь она умнее, то точно бы сбежала до того, как все началось. Она, однако, не ехала в телеге в ту ночь, поэтому стала незваной гостьей на темном ритуале в эту.