Чтение онлайн

С оконченным при деятельном участии швейцара портретом Чаров приехал в Сыскную полицию и, сделав копию в кабинете Блока, оставил полицейскому чиновнику изображение таинственной визитерши Журавского, после чего встретился со Шнырем.

– Студент прихворнул и цельный день из квартиры не выходил, так опосля дворник мне сказывал, а вот его мамаша, госпожа Лиховцева, и поляки ездили в Гостиные ряды да по модным лавкам таскались. Причем полячка все мужским платьем интересовалась да на себя сшитую на заказ, но покамест не истребованную фрачную пару примеряла, опосля чего на Галерную улицу подались. Лиховцева дальше на извозчике покатила, я ее отпустил, а вот гости из Варшавы в квартиру миллионщика Утина пожаловали и, с час там пробыв, обратно к Лиховцевым на Осьмую линию Васильевского острова возвернулись. И что любопытно, господин Чаров. Ржевуцкие квартируют этажом выше, а вовсе не у Лиховцевых помещаются.

– Неожиданная подробность, молодец! И ты решил за ними проследить? – отметив смекалку агента, удовлетворенно произнес Чаров.

– Точно так, господин следователь. На свой страх и риск, можно сказать, – расплывшись в хитрющей улыбке, самодовольно произнес Шнырь.

– Ты верно рассчитал. Растроиться и следить за всеми ними одновременно не в твоих возможностях, да и таковым числом филеров не напасешься.

– В квартире Утина располагается редакция журнала, коей издатель господин Стасюлевич проживает с супругою, дочерью оного домовладельца и миллионщика, – поделился собранными сведениями агент.

– Еще что сказать имеешь?

– Больно физиономии у них были кислые, когда оттудова возвертались, господин следователь. Особливо у Ржевуцкого.

– Видать, не договорились, о чем желали… – не стал озвучивать свои догадки судебный следователь и распрощался с филером.

Причиной кислой мины визитеров квартиры миллионщика Утина послужил его зять Михаил Стасюлевич, категорически отказавшийся печатать статью пана Станислава, если тот не внесет в ее текст требуемых правок.

– Войдите в наше положение, пан Ржевуцкий, – увещевал негодующего поляка издатель. – Коли я напечатаю ваш опус в его прежнем виде, журнал непременно закроют. Правительство не потерпит подобных выпадов в свой адрес. Министр внутренних дел Валуев слывет у нас либералом, но и он не сможет пройти мимо ваших нападок на армию и особу государя. А что уж говорить о главноуправляющем Третьим отделением Шувалове. О прочих мастодонтах реакции предпочту умолчать.

– То есть вы нам отказываете, – в неудовольствии поджал губы посетитель.

– Отчего же! Статью супруги вашей, пани Катаржины, напротив, мы с удовольствием возьмем, причем готовы ее разместить в ближайшем нумере «Вестника». Женский вопрос, феминистское движение в Европе и избирательные права женщин живо интересуют публику, – Стасюлевич с улыбкой посмотрел на одетую как типичная эмансипе Ржевуцкую и перевел взгляд на ее мужа. – Что до вас, пан Станислав, то вынужден повторить. Коли вы не изволите согласиться на предложенные господином Пыпиным правки, тогда увольте, – с мученическим видом развел руками Стасюлевич, кивнув на зарывшегося в рукописях бородача.

– В конечном итоге, – неожиданно бородач поднял взъерошенную голову, – я готов сызнова поколдовать над статьей, соображаясь с ее важностью и ценностью, после чего дать текст на проверку пану Ржевуцкому. Убрать острые углы совершенно необходимо, да и название поменять надобно, – вторил Стасюлевичу двоюродный брат Чернышевского Пыпин, отсвечивая очками.

– Однако ж я полагаюсь на вас, господин Пыпин. Материал не должен потерять зубы. И мое страстное желание видеть его в «Вестнике Европы», а не в Женеве у Герцена!

– Наши цели совпадают, а желание познакомить образованную русскую публику с чаяниями истинных патриотов Польши сродни вашему, – переглянувшись с издателем, взволнованно заявил тот.

– А теперь пройдемте в столовую, самовар уж готов, – широким жестом распахнул дверь Стасюлевич.

– Что скажешь, Китти, насчет этого Пыпина? – уже в экипаже спросил жену в одночасье помрачневший Ржевуцкий.

– Видно, что человек образованный, историю с литературой как академик знает, в языках основных учен, но статью твою он кастрирует, даже не сомневайся, – повела плечом женщина, и под откинутой ветром вуалькой молнией сверкнул острый, как у рыси, взгляд.

– Надо бы с адвокатом Спасовичем отдельно потолковать. Он сторонник польского дела, да и по рождению поляк, – косясь на возницу, перешел на французский язык пан Станислав. В Петербурге они говорили на русском, особенно в публичных местах, польский язык использовали дома, а французский, которым владели как родным, – по случаю.

– По-моему, литвин. Впрочем, это не важно. Коли вес имеет, пусть сведет нас, но не с болтунами либералами, а готовыми на жертвы радикалами. От этих же панов проку мало. Спасибо и на том, что мою статью взяли, да и твою, даже кастрированную, пусть печатают. Всяко лучше, чем ничего.

– Ты излишне строга к пану Герцену, Китти. Напечататься у него в «Колоколе» вовсе не означает «ничего».

– Не путай божий дар с яичницей! Жалкий эмигрантский листок с потерянной аудиторией или солидный столичный журнал с тысячами подписчиков. Мой тебе совет, Стась, не упрямься. Кастрация пана Пыпина позволит тебя напечатать, а это главное.

– Но он не разделяет взглядов своего кузена Чернышевского!

– Кабы разделял, давно бы мыл золото на приисках в Сибири да гнил в рудниках на пару с ним. Лучше подумай, как поближе сойтись с адвокатом, – откинувшись из-за резкого поворота пролетки, издевательски усмехнулась Катаржина.

– Пан Спасович, спору нет, фигура видная, да и связи его весьма обширны. Но далеко он не пойдет. Рисковать успешной карьерой пан адвокат вряд ли станет. Кстати, что-то Константина давно не видно? – неожиданно вспомнил о Князе он.

– Пан Журавский ведет рассеянный образ жизни, – побледнела Катаржина. – Да и человек он не особо надежный, а вот Спасович… Надеюсь, в жизни он не столь свиреп, как его наружность. Я вот что подумала, Стась, – пододвинулась к мужниному уху женщина. – Сотрудничество с «Вестником Европы», как и с московскими газетами, прекрасная ширма для нас, но не надо увлекаться. Мы же здесь не за тем, дабы статейку в газету любой ценой тиснуть!

– Твоя правда, Китти, – живо отозвался на женину сентенцию Ржевуцкий. – Однако я уж обещал «Ведомостям» материал о плачевном состоянии переданных в русское владение польских помещичьих имений, когда мы были у них в редакции. Видно, ты запамятовала, – не мог пережить писательского фиаско у Стасюлевича пан Станислав. Особенно на фоне безоговорочного успеха жены.

– Коли так, поезжай в Москву, отдай им свой труд и договорись о постоянном сотрудничестве, – думая о своем потаенном, вскинулась Катаржина. – А я попробую прощупать почву среди здешних поляков. Скоро уж месяц, как мы в Петербурге, а дело так и не сдвинулось с мертвой точки.

– Спору нет, Китти, однако пара неверных движений – и политическая полиция сядет нам на хвост. Филеры Шувалова повсюду, а упомянутая тобой «ширма», как ты изволила окрестить нашу литературную деятельность, поможет скрыть подготовку к покушению. Нельзя бросаться в этот омут, не обеспечив надежного прикрытия. Стасюлевич и редактор московских «Русских Ведомостей» пан Скворцов как раз то, что нам нужно, – потеребив ус, взялся за свою профессорскую бородку Ржевуцкий.

Толкуя жене о необходимости обзавестись пресловутой «ширмой», пан Станислав испытывал определенные колебания в эффективности использования пистолетов при покушении на царя. «Две попытки 24 оказались бесплодными, однако их и было лишь только две», – мучительно сомневался он. К тому же застрелить из-за угла, в спину, ничего не подозревающего человека, пусть и врага, плохо вписывалось в его представления о дворянском достоинстве и чести.