Чтение онлайн

«Но император не частное лицо, а источник угнетения, разорения и смерти, он их сгусток и сосредоточие, так что обычные правила в его случае не уместны», – настраивал себя на убийство Александра II Ржевуцкий. Зато того жандармского офицера, заявившегося в салон их вагона и потребовавшего у пана Станислава паспорт подданного империи 25 , после чего подлейшим образом сунувшего нос в саквояж Катаржины, он бы застрелил не колеблясь. «Хорошо, что, пользуясь отсутствием соседей по салону и предполагая визит жандармов, револьверы спрятали в моих ботинках и ее бурдалю 26 , а прочие принадлежности для стрельбы рассовали по карманам одежды», – усмехнулся Ржевуцкий, представив озадаченную физиономию офицера, узревшего сей интимный предмет выставленным на всеобщее обозрение возле пепельницы и его, сидевшего в носках.

Дабы скрыть торчавшую из обуви рукоятку ремингтона, Катаржина прикрыла ее вторым ботинком и бросила пару в саквояж, предварительно связав обувь веревкой, кою досмотрщик поленился развязать. С бурдалю поступили затейливее. Оружие замотали материей и положили в сосуд, в который находчивая полячка воткнула букет фиолетовых хризантем, купленных на предыдущей остановке.

«Башмаки жмут, пан офицер», – провел пяткой по шикарному ковру пан Станислав, чем вызвал нескрываемое неудовольствие вернувшейся со станции и соседствующей с ними по салону дамы. «Но не до такой, же степени тесны ваши туфли, дабы пренебрегать правилами хорошего тона!» – фыркнула разгневанная мадам, и тут ее взгляд упал на букет в бурдалю. «Совсем приличия потеряли…» – потеряв дар речи, покраснела она и демонстративно пересела на другой диван.

Наблюдавший эту сцену жандарм лишь крякнул и, коснувшись цветов пальцами, растерянно посмотрел на безмятежно улыбавшуюся Катаржину, восседавшую на пустых пистолетных ящиках, после чего отбыл исполнять свою службу далее.

– А почему бы нам не привлечь твоего племянника-студента? Как я поняла, он уже успел пострадать от самодержавия, – после затянувшегося молчания вопросила Ржевуцкая.

– Зося не простит мне этого, а его отец вызовет на дуэль, – тяжело вздыхая, рассеянно пошутил пан Станислав.

– Чувства родителей Казимира мне близки и понятны, однако мальчик вырос и давно выбрал свой жребий, – опустила непокорную вуальку на лицо женщина.

Когда Ржевуцкая заявила мужу о выбранном жребии его племянника, она знала, о чем говорила. С первого дня приезда в Петербург и жизни в квартире профессора химии Андрея Николаевича Лиховцева Катаржина стала ловить на себе пламенные взгляды его сына, кои студент не стеснялся кидать на привлекательную тетку. Опасаясь скандала, она начала размышлять о переезде, а тут, как нельзя кстати, освободилась квартира сверху, и по возвращении из Москвы поляки заняли ее, объяснив свое решение гостеприимным родственникам нежеланием их стеснять. Однако переезд на этаж выше не избавил Ржевуцкую от внимания молодого человека, а только распалил его страсть.

Закрутить любовь с потерявшим голову от страсти юношей, и в придачу родным племянником ее собственного мужа, не представлялось эмансипированной, воспитанной на романах Жорж Санд женщине чем-то абсурдным, и она решила положиться на волю судьбы. Частые отсутствия пана Станислава лишь укрепили ее в этой мысли, а идея использовать молодого Лиховцева в деле подготовки покушения на царя послужила ей оправданием перед мужем. И когда Катаржина нос к носу столкнулась с Казимиром, подкарауливавшим ее на лестнице, она не стала делать ему сцену, а позвала студента к себе.

– Нам надо объясниться, – нервно теребя воротник шинели, прерывисто дышал юноша, пожирая женщину обожающим взглядом.

– Нам?! – изобразив удивление, полячка отступила на шаг и, указав на стул, заняла место возле окна, картинно скрестив на груди руки.

– Прошу прощения, мне! – смахнув со лба волосы, заставил себя сесть Казимир и сосредоточенно умолк, уткнувшись взглядом в паркет пола.

– Итак…? – Ржевуцкая не любила долгих прелюдий.

– Я люблю, люблю вас! – в припадке отчаяния выкрикнул молодой человек, сжимая до хруста пальцы. Глаза его пылали трагическим сумасшествием, а бледный лоб покрылся испариной.

– И мое сердце неспокойно, Казик, – Катаржина метнулась к юноше и, стиснув его виски ладонями, заглянула в глаза. – А теперь слушай и не противоречь, – ее грудной властный голос околдовал молодого человека, только бившая тело дрожь выдавала волнение.

Спустя час она заперла за ним дверь, и с той минуты студент Лиховцев оказался в ее совершеннейшей власти.

– Не узнаю вас, Чаров. Вы не продвинулись ни на шаг, ни по одному из намеченных направлений.

– Мадемуазель Варвара крепкий орешек, ваше высокопревосходительство. Мои поползновения ухаживать за ней отклика не находят. И как я успел заметить, с прочими кавалерами она держится также холодно, а порою высокомерно.

– Полагаю, замужество не является приоритетом девицы Шебеко. Стать дуэньей княжны и заместить собою княгиню Луизу Долгорукову – таковы ее тайные планы, – Шувалов смерил его насмешливым взглядом. – Впрочем, вашу неудачу можно зачесть в приход. Как-никак, а благодаря вам истинные намерения мадемуазель окончательно прояснились. А посему, коли она вам не по сердцу, можете оставить попытки приударить за ней. Но это не снимает с ваших плеч первоначальной задачи – отыскать похищенную брошь и вернуть ее княжне Екатерине Долгоруковой, пока этого не сделали иные лица. Причем опосля того, как безделица побывает в руках императрицы, – взор графа был готов заморозить Чарова.

– Установлением личности убийцы Журавского занимаемся днем и ночью, ваше высокопревосходительство.

– Но воз и ныне там. Когда ожидать результата, Чаров?

– Дело сложное и запутанное. Кавалерийским наскоком не решишь, – заикнулся о трудностях расследования судебный следователь. – С помощью швейцара гостиницы я составил словесный и нарисовал графический портрет вероятной убийцы, – с этими словами он достал из портфеля лист бумаги и положил на письменный стол шефа жандармов.

– Нарисовано недурно. Какой пронизывающий взгляд!

– Копия этого портрета имеется и в Сыскной полиции. Что до оценщика в ломбарде, принявшего брошь от Журавского и продавшего ее Полякову, а также устроившего подпольную ссудную кассу и скупку краденого на своей квартире, он раскаялся и отныне будет информатором господина Блока.

– Превосходно, Чаров. Кстати, – неожиданно подхватился Шувалов. – Давеча пришла печальная весть из Висбадена. Скончался министр почт и телеграфов Толстой. Вот к чему приводит лечение на немецких водах. Говорят, он подхватил там болотную лихорадку 27 , – со скорбной миной произнес граф.

– Поляков лишился высокого покровителя, – выдержав полагающуюся в подобных случаях паузу, с философской грустью молвил судебный следователь.

– Зато приобрел нового, – с таинственным видом объявил Шувалов и, заметив недоумение на лице собеседника, продолжил свою мысль. – Атаман войска Донского генерал Потапов согласился оказать содействие Полякову в деле прокладки дороги до Ростова. Известие о смерти министра Толстого, полагаю, уж дошло до него. А посему отправляйтесь в «Демут» и сообщите решение атамана. Это поднимет ваше значение в его глазах.