Чтение онлайн

Следует повторить, что наши рассуждения по-прежнему оставляют утопический брак институтом с широкими возможностями вариации. Мы попытались воплотить в жизнь идеал фактического равенства, равенства духа между мужчинами и женщинами, и тем самым мы отвергли общепринятое мнение подавляющего большинства человечества. Вероятно, первым писателем, сделавшим это, был Платон, уверенный, что эгоистичная моногамная семья очень легко становится нелиберальной и антиобщественной, что она оттягивает энергию и фантазию гражданина от служения обществу в целом. Римско-католическая церковь как поддерживала, так и поныне поддерживает его мнение, запрещая своим сановникам обзаводиться женами.

Платон противопоставил семейной близости и теплу домашнего очага приверженность идеалу общественности поистине поэтического толка – чего Аристотель, как показывает его критика Платона, уразуметь не мог. Но в то время как церковь противопоставляет семейным ценностям целибат [32] и вовлеченность в свою организацию, Платон куда больше соответствует современным представлениям о невыгоде исключения из репродуктивного процесса наиболее благородных представителей человеческого рода. Он искал способ добиться потомства без узкой концентрации симпатий к дому и нашел его в многократных браках, в которых каждый член правящего класса считался женатым на всех остальных. Но детали работы этой системы он изложил условно и очень туманно. В его предположениях есть некая непоследовательность экспериментатора. Он оставил многие вопросы подвешенными, и было бы несправедливо по отношению к нему принимать судебный метод Аристотеля и предъявлять к его рассуждениям требования, адекватные полностью разработанному проекту.

Ясно, что Платон считал каждого представителя правящего класса столь «измененным при рождении», что вопрос о том, от кого происходят дети, терял всякое значение. Родители не должны были знать своих детей, а дети – своих родителей, но нет никаких указаний на то, чтобы воспрещалось отдельным индивидам избрание себе спутников жизни из среды особей другого пола в пределах той семьи, которую, по его представлению, должен был составлять весь правящий класс. Аристотель затемняет (может быть, ненарочно) предположение, называя эту брачную систему общностью жен. Читая Платона, он не мог или не хотел отделаться от собственного учения о естественном главенстве мужчин, о их праве собственности на женщин и детей. А так как Платон предполагал, что женщины при известных условиях равноправны с мужчинами, выражение «общность жен» к его Утопии совсем не подходит – мудрее было бы сказать в этом случае «общность мужей и жен». Аристотель так же бесповоротно осуждает Платона, как осудила бы его любая современная нам торговая палата, и почти на тех же самых основаниях. Он бездоказательно утверждает, что платоновская республика не оставляет вовсе возможности для добродетели воздержания (крайне незрелый вывод) и в целом идет вразрез с человеческой природой; Аристотель требовал права собственности над женщинами, как и права собственности над рабами, и его понятие об общественных приличиях мешало ему представить себе какое-либо иное устройство общества. Несомненно, естественный инстинкт обоих полов не допускает посторонних участников в сближение между двумя разнополыми особями. Но надо думать, что Аристотель не совсем верно понял мысль Платона. Никто бы не согласился на установление такого порядка, при котором многобрачие было бы доведено до столь развратного предела, до какого доводит его Аристотель в своей критике платоновского учения. Тем более нет никаких оснований для Утопии-модерн не запрещать групповых браков из трех или более особей (запрещать институты, которыми ни один здравомыслящий человек не станет злоупотреблять – в целом неблагодарное дело).

Утверждается – хотя полноту фактов проверить трудно, – что групповой брак более 200 человек был успешно организован Джоном Хамфри Нойесом в общине Онайда-Крик [33] . Было отмечено, что этот причудливый союз не привел к эпидемии беспорядочных половых связей внутри себя, и что члены группы спаривались в ее рамках на разные сроки, а зачастую и на всю жизнь – свидетельства достаточно ясны на сей счет. Онайда, по факту, стала союзом двух сотен душ, условившихся считать своих детей общими. Разборчивость и моногамия вовсе не порицались в сообществе, пусть и в иных случаях были отброшены – так же, как это делают многие «эмансипированные» супруги в нынешних земных условиях. По-видимому, в Онайде предпринимались попытки искусственного подбора в спаривании особей, и число детей было там ограниченно. За исключением этих пунктов, община не представляла ничего особенного и состояла из самых обыкновенных людей. Она имела совершенно исключительный успех во время жизни своего основателя и распалась с утратой его направляющей воли, с подрастанием нового поколения и с развитием теологических разногласий. Англосаксонский дух, как сказал один из самых способных отпрысков этой двухсотенной семьи, слишком уж эгоистичен для жизни в коммуне.

Временный успех Онайды – удивительный опыт эксцентричного естествоиспытателя. Позднейший ее распад на моногамные пары, меж которых поддерживались сугубо дружеские отношения, подводит черту под проверкой на практике аристотелевской психологии здравого смысла. Онайда, вероятно, – лишь исчезающе редкий пример публичного признания условий, установленных по чьей-то исключительной задумке.

Из уважения к Платону мы не должны отказаться от групповых браков в Утопии-модерн, но хотя мы и допускаем их возможность, должны смотреть на них как на вещь, столь редко случающуюся, что мы не можем включить ее в сферу наших наблюдений в путешествии по Утопии. Но в одном смысле – в том, что государство дает уход за всеми законнорожденными детьми и поддерживает всех одинаково, – вся наша Утопия должна рассматриваться как одна брачная группа. Телема, чей девиз «Fay ce que vouldras» («Делай, что хочешь»), чтимый членами ордена, помянут Рабле в «Гаргантюа и Пантагрюэле», вероятно, существует для того, чтобы предполагать платоновский сложный брак в соответствии с нашей интерпретацией [34] .

Опять-таки, Утопия-модерн отличается от всех своих предшественниц тем, что она всемирная и не является результатом развития какой-то узконаправленной расовой культуры, как платоновское афинско-спартанское смешение или Англия эпохи Тюдоров в представлении Мора. Прежде всего она синтетична. Социально и морально она будет обобщать множество различных традиций и обычаев. В ней сольются направления и стремления разных народов, которые в нашем мире выражаются многоженством у зулусов, многомужьем в Тибете, многими различными опытами по этой части в Соединенных Штатах и неразрывным браком Конта.

Тенденция всех синтетических процессов в вопросах права и обычая состоит в том, чтобы сократить и упростить обязательный канон, допустить альтернативы и новые степени свободы; то, что раньше было законами, становится традициями, делом чувства и вкуса; и где, как не в вопросах, затрагивающих отношения полов, эти изменения будут очевиднее всего?

Полагаю, теперь мы находимся в лучших условиях, чтобы подробно описать дома и города Утопии, расположенные у Люцернского озера, и вглядеться пристальнее в проходящих мимо нас людей. Мы поселились в Утопии в качестве резчиков по дереву, работающих с отменным трудолюбием за весьма ограниченную плату до тех пор, пока власти города Парижа не разрешат трудной задачи, которую мы им невольно задали. Мы живем в гостинице на самом берегу озера и оттуда ходим на работу. Трудимся мы пять часов в сутки; все остальное время принадлежит нам.

Наша гостиница – одна из целой сети тех учреждений, что имеют минимальный тариф, частично регулируются и, в силу отсутствия частного предпринимательства, поддерживаются и контролируются Мировым государством по всей Утопии. Это одно из нескольких подобных заведений в Люцерне. В нем несколько сотен самоочищающихся маленьких спален, похожих по обстановке на те комнаты, что мы занимали в похожей, но гораздо меньшей гостинице в Хоспентале, лишь немного отличающейся убранством. Та же ниша гардеробной с ванной, те же изящные пропорции и лаконичная простота меблировки. Конкретно эта гостиница походит своим четырехугольным видом на Оксфорд-колледж – двадцатиметровое здание о пяти этажах и цоколе, окна комнат смотрят то наружу, то внутрь дворика, а двери выходят на искусственно освещенные переходы с бегущими вверх и вниз лестницами. Эти пассажи выстланы чем-то вроде пробкового ковра, но в остальном пусты. Нижний этаж занимает некий эквивалент лондонского клуба, кухни и другие офисы, столовая, письменная, курительный и актовый залы, парикмахерская и библиотека. Вокруг четырехугольника проходит колоннада с лавками, посередине – газон. В его центре бронзовая фигура спящего ребенка покоится над небольшим бассейном и фонтаном, где растут кувшинки. Это место было спроектировано свободным от мешающих традиций греческого храмового строительства архитектором – непринужденное, простое и милостивое к зрению. Материал – искусственный камень с матовой поверхностью и оттенком желтой слоновой кости; цвет немного неравномерен, частокол колонн и балок прореживает нежный тон фасада линиями умеренно-зеленоватого цвета, которые сливаются с тоном свинцовых водосточных желобов и труб, сбегающих со светло-красной крыши. Лишь в одном месте проявляется сколько-нибудь явное стремление к художественному эффекту – в больших арочных воротах напротив моего окна. Две-три обильные желтые лозы карабкаются по фасаду здания, и когда я выглядываю из окна ранним утром – ибо обычный утопический рабочий день начинается через час после восхода солнца, – то вижу над «румяной» панорамой, расцвеченной солнцем, утреннее небо.

«Четырехугольный» тип застройки является преобладающим элементом утопического Люцерна, и можно проходить из конца в конец города по коридорам и крытым колоннадам, вообще не выходя через ворота на открытые дороги. В этих колоннадах есть небольшие лавки, но более крупные магазины обычно размещаются в зданиях, специально приспособленных для их нужд. Большинство жилых построек гораздо изящнее и солиднее нашего собственного скромного жилища, хотя из таких случайных взглядов на их устройства мы заключаем, что идеал экономии труда пронизывает все слои этого мира без слуг; и то, что мы обычно считаем полноценным имением в земной Англии, здесь едва ли известно.

Автономия домашнего хозяйства подорвана разными содействующими предприятиями, клубами и гостиницами в гораздо большей степени, нежели на Земле. Утописты, которые не занимают гостиниц, по большей части живут в клубах – более-менее состоятельный житель здешнего мира в массе случаев состоит членом одного-двух. Клубы обыкновенно располагают не только благоустроенными спальнями, но и прекрасно обставленными отдельными флэтами, которые, по желанию члена клуба, могут быть меблированы согласно его вкусу. Получить изящный будуар, личную библиотеку или кабинет, составляющий собственность члена клуба, не желающего обзаводиться целой квартирой – обычное дело. Привычка разбивать сады на крышах, верандах и стеклянных балконах придает живописное разнообразие постройкам в Утопии. Иногда можно встретить маленькие уголки с плитами и со всеми принадлежностями для кухни, составляющими частную собственность какого-нибудь брезгливого члена клуба. Впрочем, это, похоже, исключение из правил, так как коренной житель Утопии так же редко думает об особенной кухне для своих обедов, как и о персональной мельнице или молочной ферме.