Чтение онлайн

Но так оно вышло скорее вопреки, нежели благодаря намерению писателя. Таким оно и пришло к нему, это видение. Ибо он наблюдает кругом себя великое множество маленьких душ и групп душ, таких же темных, таких же производных, как его собственная; с течением лет он все яснее и яснее понимает обоз мотивов, которые побуждают его и провоцируют их делать то, что все мы делаем… Но это не все, что он видит, и он не наглухо ограничен своей малостью. Снова и снова, контрастируя с этим непосредственным видением, появляются проблески всеобъемлющей схемы, в которой плавают эти личности, схемы синтетического титанического существа, великого Государства, человечества, в котором мы все движемся, как кровяные тельца, как нервные клетки, как нейроны головного мозга.

Но эти два видения не воспринимаются последовательно вместе, по крайней мере, этим писателем, и он не уверен, что они способны существовать в связке. Мотивы, необходимые для решения всеохватных проблем, не входят в закрытую систему писательских желаний и амбиций. Эта великая схема заключена в мужчинах и женщинах, которых он знает, поэтому он и попытался сделать так, чтобы перспективы и пространства, холмы и города, законы и порядки Утопии были сведены к перепалке двух мужчин – слишком великие для целостного понимания парочкой стоящих на разных правдах спорщиков. Стоит сосредоточиться на них двоих – и необъятный пейзаж делается расплывчатым и далеким, но переведите взгляд – и вот уже образы реальных знакомцев расплывчаты и фантастичны.

Тем не менее, не по плечу писателю разделить эти два аспекта человеческой жизни, дополняющие друг друга. В несоответствии между великим и индивидуальным заложена несовместимость, которую он не смог разрешить и которую, следовательно, ему пришлось представить в такой вот противоречивой форме. Временами кажется, что этот великий план входит в жизнь некоторых людей как страсть, как реальный и живой мотив; есть те, кто знает его почти так, как если бы он был реальным объектом воздыхания. Пустяковые соблазны мирской жизни им кажутся тщетными и неинтересными – душа устремляется к тому упомянутому могущественному Существу, чтобы постичь его, служить ему, обладать его мудростью. Но моменты просветления редки, их легко принять за самонадеянность или приступ лицемерия, они легко ускользают, оставляя своих адресатов кривить губы в горькой усмешке.

Человек хочет выразить словами целую Вселенную, а в итоге – распространяет кругом себя бафос [53] . Голод, зависть, предрассудки и привычки снова овладевают им, и он вынужден возвращаться к мысли, что именно так, а не иначе мы предназначены для служения тайнам; что в этих шорах мы движемся к цели, которую не можем понять. А потом, в полночный час, на одинокой прогулке, в отвлеченных беседах с ближними – божественные устремления вновь ловят отблеск искренних эмоций, горят палитрой мечты, что однажды может стать реальностью…

Это все, что я могу сказать об Утопии, о желании ее наступления и потребности в ней – равно как и о том, как та далекая планета относится к этой, сносящей повседневную жизнь человечества.

В ноябре 1930 года в Женеве скончался доктор Филип Рейвен. Для секретариата Лиги Наций это стало невосполнимой утратой. Швейцарский город лишился знакомой фигуры – длинной согнутой спины, неуверенной походки, насмешливо склоненной набок головы. Из мира ушел оригинальный и пытливый ум. Согласно сообщениям в некрологах, неустанный самоотверженный труд и необычайная умственная энергия высоко оценивались как самыми способными последователями доктора, так и самыми известными его поклонниками. Лишь после смерти великого человека широкая публика внезапно узнала о нем.

Редко бывало, когда кто-то за пределами обычных тем газетных сенсаций производил такой невообразимый переполох. Об этом человеке писали практически везде, от Осло до Новой Зеландии и от Буэнос-Айреса до Японии, а замечательные, хоть и короткие, мемуары сэра Годфри Клиффа преподнесли широкому читателю описание исключительно простой, прямой, преданной своему делу и энергичной личности. Вероятно, для публикации оказались доступны только две чрезвычайно непохожие друг на друга фотографии: более ранняя, где Рейвен выглядит как гремучая смесь Шелли и мистера Макстона, и сделанная значительно позже, где он неловко опирается на трость, беседуя с лордом Пармуром в кулуарах Ассамблеи. Тонкая рука доктора вытянута в характерном для него, слегка картинном жесте.

Будучи непрестанно занятым, он, тем не менее, всегда находил время помочь коллегам разобраться с той или иной сложной проблемой. И теперь пришло время для того, чтобы хоть как-то отблагодарить бескорыстного и великодушного доктора. В этом посмертном публичном всплеске эмоциональных откликов выражалось признание неоценимой полезности его помощи и советов. Знавшие его люди стремились донести до окружающих важность этой грандиозной личности и возмущались тем, что общество не знает ни самого этого человека, ни тем более его работ. Со всей возможной тщательностью были собраны, но пока еще не опубликованы три тома наиболее важных статей, докладов, меморандумов и обращений доктора Филипа Рейвена.

Поскольку я имел честь быть его другом, в самых разных кругах – как научных, так и светских – меня просили внести вклад в общий хор некрологов. Мое положение в академическом мире не позволяло отделаться простой, банальной характеристикой покойного. В обычных обстоятельствах я бы не удержался от попытки набросать портрет ученого с его странной раскованностью и обаянием. Однако же не сделал этого, потому что оказался в чрезвычайном замешательстве. Смерть доктора Рейвена была настолько внезапной, что мы очень боялись поспешить и наделать досадных ошибок. Только сейчас, когда прошло уже почти три года, посовещавшись с самыми близкими его друзьями, я решил опубликовать ряд фактов и поделиться самой сутью нашего необычного сотрудничества.

Это в полной мере касается и данной книги. Все это время я бережно хранил доверенную мне рукопись, или, скорее, собрание разных бумаг и сочинений – своего рода коллекцию, в отношении которой, полагаю, мои колебания все еще оправданы. Итак, содержимое бумаг – краткий перечень событий истории нашего мира, которые должны произойти в ближайшие полтора столетия. Подозреваю, что дойдя до этой строки, читатель примется протирать глаза, посчитав ее досадной опечаткой, но это именно то, чем является данная рукопись. Краткая история будущего! Современная книга Сивилл. Только теперь, когда события этих трех лет полностью уложились в предугаданную историю, у меня хватило мужества связать репутацию моего друга с невероятными требованиями, предъявляемыми этой работой и найти для нее издателя.

Позвольте мне вкратце рассказать, что я о ней знаю и как она вообще попала мне в руки. Я познакомился с доктором Рейвеном… Точнее, это он познакомился со мной в последний год войны. Это случилось еще до того, как он уехал из Уайтхолла в Женеву. Доктор всегда был страстным поклонником новых содержательных идей, и его привлекли те рассуждения о деньгах, что я излагал в тоненькой книжице прогнозов будущего под названием «Что грядет?», опубликованной в 1916 году. Я выдвинул предположение, что ужасная растрата ресурсов на войне в сочетании с накоплением долгов обанкротит известный нам мир и что класс кредиторов в состоянии задушить его. И мне казалось, что единственным способом ликвидировать мировое банкротство является беспристрастное сокращение долгов путем сокращения количества золота, обеспеченного фунтом стерлингов. То же касалось и доллара, и всех других мировых валют, обеспеченных золотым запасом. Тогда мне казалось это очевидной необходимостью. Теперь я понимаю, что мои рассуждения были грубыми и весьма поверхностными. Очевидно, я в тот момент еще не отошел от идеи внутренней ценности денег. Никто из нас в те дни еще не имел внятного представления о воспитательной пользе денежных и кредитных потрясений, последовавших за Версальским миром. У нас отсутствовал опыт, размышлять о деньгах считалось зазорным… и в лучшем случае мы мыслили, как не по годам развитые дети. Спустя семнадцать лет идея оценки золота многими воспринимается, как очевидная. Но тогда ее посчитали дилетантским комментарием невежественного автора. Саму тему называли не иначе как «таинственное дело денежных экспертов». Но моя работа привлекла внимание доктора Рейвена. Ему захотелось познакомиться со мной и обсудить послевоенные перспективы.

Доктор Рейвен был так же свободен от интеллектуальной помпезности, как и Уильям Джеймс; так же откровенно восприимчив к нестесненному никакими рамками мышлению. Он мог запросто побеседовать на интересующую его тему, скажем, с художником или журналистом. Или даже с обыкновенным посыльным. Если считал, что таким образом сможет заполучить оригинальную точку зрения.

«Очевидно!» – вот его любимое словцо, которое он всюду носил с собой.

«Очевидно, дело в том, мой дорогой друг, – он назвал меня «мой дорогой друг» в первые же пять минут нашей беседы, – что все мы достаточно умны, чтобы задуматься об этом хоть на мгновение. Пока не станет слишком поздно. Но есть еще те, от кого в этой жизни что-то зависит. И вот как раз этих-то людей крайне сложно убедить в том, что послевоенные годы разразятся громадной финансовой чехардой. Победители, несомненно, мстительно потребуют репараций, а проигравшие, конечно же, возьмут на себя обязательства их выплатить, но никто из них не захочет понять, какую трансформацию совершат измененные деньги с самими людьми. Сейчас их занимает лишь то, что одни страны собираются в рамках нового мироустройства на законных основаниях ограбить другие. А то, что сами деньги сделают и с грабителями, и с ограбленными, никого не волнует».