Чтение онлайн

Тем не менее, к 1932–1933 годам это понимающее меньшинство говорило о своем видении ситуации прямо и открыто. Большие изменения отныне не представлялись просто желательными; теперь их следовало воспринимать как нечто совершенно необходимое для спасения цивилизации от глобальной катастрофы. И самое главное – речь уже шла не только о спасении. Уже тогда, с точки зрения самых прогрессивных мыслителей, альтернативой катастрофе была не просто мрачная и запуганная безопасность. Это являлось последним выбором из всех возможных. Не осталось никакой альтернативы беспорядку и нищете, кроме «такого изобилия, такого процветания и богатства возможностей», какого еще никогда не знал человек (эти слова являются цитатой из шотландской газеты 1929 года). Просвещенные люди в 1932 году были так же уверены в возможности мирового порядка, всеобщего достатка и постоянно растущей жизненной силы человека, как и мы, живущие сегодня в полноценном владении своей жизнью среди практической реализации этой возможности.

Ясность видения не способствовала счастью просветленных. Умы изнывали, истерзанные не только страхами и страданиями, но и несомненным знанием о возможном мире свободной деятельности, доступной человеку и, так сказать, магически скрытом. Просветленные личности отчетливо видели сотни миллионов жизней, стесненных и искалеченных, скудно прожитых, несвоевременно принесенных в жертву, и не видели никакой первостепенной необходимости в этом упадке и ужасающем голоде человеческой жизни. Они видели, как миллионы людей скатывались к жизни, полной насилия, увечий, преждевременных и ужасных смертей. А за всем этим стояла наша безопасность, насыщенность событиями и свобода.

Максвелл Браун в главе под названием «Тантал 1932» приводит сорок примеров подобных реализаций. Но легендарный Тантал оказался в пределах досягаемости беспощадной воли всемогущих богов. Человечество же отнюдь не обречено на столь безжалостную судьбу. Современное государство во всем цивилизованном мире ярко осветило живое воображение нашей расы в течение десятилетия после Великой войны, абсурдно близкое, фантастически недосягаемое. В течение столетия путаницы и беспорядка страстей это нынешнее состояние должно было рано или поздно реализоваться.

К истории сражающихся, потерянных и страдающих поколений, «поколений полумрака», мы теперь и перейдем. Оглядываясь на разрозненных и разнообразных индивидуумов, впервые выразивших идею Мирового государства, что зародилась в человеческом разуме, оценивая первые общие усилия по ее реализации, нам нужно, прежде чем мы сможем воздать должное этим людям, попытаться в какой-то мере преодолеть невежество, предрассудки и другие инерции, нелепые привычки уступать и объединяться, стадную любовь и стадный страх, с которыми им приходилось бороться не только в обществе, где они оказались, но и внутри самих себя. Надо понимать, что это отнюдь не было пресловутым конфликтом Света и Тьмы. Боролись подслеповатость со слепотой. Мы должны осознавать, что наших предков преследовало видение современного цивилизованного мира, однако они, увы, все еще принадлежали не нашему миру, а своему собственному. То, что представлялось в их сознании, являлось чем-то совершенно отличным от нынешней реальности. Максвелл Браун посвятил несколько глав и третий, весьма объемный, дополнительный том специальной подборке пророков раннего Современного государства, которые вдохновляли окружающих на будущие свершения. Он убедительно показал, что в третьем и четвертом десятилетиях XX века быстро росло число мужчин и женщин с четким общим представлением о возможностях современного мира. Он цитировал записи и речи, часто поразительно проницательные и ясные, а затем прослеживал, как жизни цитируемых авторов менялись после приведенных высказываний. Несоответствие веры и усилий являлось полезным и действительно поразительным напоминанием о коварной природе индивидуальной жизни.

«В безопасности и спокойствии тихого кабинета эти мужчины и женщины могли по-настоящему ясно видеть дальнейший ход событий, – писал он. – В эти часы отвлеченности хрупкое тонкое вещество мозга могло совершить побег от непосредственной реальности, осознать причинно-следственную связь во всех четырех измерениях, приблизиться к неизменным значениям социальных событий в пространственно-временных рамках. Но даже в кабинет проникал гул хаоса внешнего мира. И как только дверь приоткрылась, на человека устремились беспорядки, война и рынок. Разъярившийся вопрос о насущной необходимости сиюминутных действий развеял прекрасную мысль о нашей общей судьбе по четырем небесным ветрам».

Максвелл Браун не преминул добавить яркую иллюстрацию к этому отрывку. Это факсимильное изображение первого наброска Питера Раута, американского прогрессивного лидера и его Революционного манифеста 1937 года. Бесспорно, в свое время это был весьма вдохновляющий документ. Став мучеником, Раут доказал свою верность наилучшему. На полях черновика внимание читателя привлекает лабиринт маленьких фигурок – некие итоговые суммы со знаками сложения и умножения. Благодаря своему почти вдохновенному дару убеждения, а также кропотливой работе последователей, Максвелл Браун смог продемонстрировать, насколько точны эти числа. Раут планировал наш новый мир, насколько ему позволяло предвидение. Но мысли гения еще не обладали способностью полностью сосредоточиться на цели. Они непрестанно бурлили, бродили в поисках новых путей. Какое-то время манифестом пренебрегали, пока мыслитель делал свои расчеты. Он словно бы играл на бирже: активная, кипящая мыслями часть мозга непрестанно размышляла, пришло ли время сбрасывать акции.

Давайте рассмотрим некоторые основные явления, заставившие многие умы ожидать возникновения мирового сообщества в начале XX века. Во-первых, было достигнуто значительнейшее финансовое единство. Кредит Лондонского сити простирался до края земли, и золотой соверен быстро стал мировой монетой. На местном уровне ее можно было легко обменять. Курс, бывало, колебался, но незначительно. Экономическая жизнь превращалась в обобщенную структуру. На обширных территориях торговые отношения продвигались с малозначимыми препятствиями. Британцы все еще надеялись, что их космополитическая концепция свободной торговли будет принята всем миром. Международный институт сельского хозяйства в Риме разрабатывал ежегодную перепись производства основных продуктов питания и стремился к мировому контролю за их транспортировкой. Население активно перемещалось, и правительства этому не препятствовали. Так, например, поляки отправлялись в Восточную Германию на уборочные работы, а затем возвращались домой. Сотни тысяч итальянцев уплыли в Соединенные Штаты, где проработали несколько лет, отправляя заработок в родные деревни. Обычные путешественники могли отправляться куда угодно, и нигде у них не спрашивали паспорта. Требовался этот документ лишь для того, чтобы в почтовом отделении получить заказное письмо или подтвердить свою личность.

Появились пока еще немногочисленные, но значимые федеральные службы, которые уже обрели прочную юридическую силу во всем мире. Например, Почтовый союз. До 1914 года письменный документ передавался в руки адресата почти в каждой точке планеты. Происходило это, правда, не так быстро, как сегодня (Совет по историческим документам недавно переиздал небольшую книгу Л. С. Вульфа «Международное правительство», подготовленную для немногочисленного старого Фабианского общества в период Великой войны, где преподносится краткое описание соответствующих договоренностей – перечислены 23 важных мировых союза, занимавшихся в то время торговлей, промышленностью, финансами, связью, здравоохранением, наукой, искусством, литературой, лекарствами, борделями, преступностью, эмиграцией и иммиграцией, а также второстепенными политическими делами). Всемирное сотрудничество казалось – в особенности англоязычным народам – предвестником прямого и сравнительно плавного перехода от лоскутного политического одеяла XIX века, когда различия постепенно ослабевали, к стабильной конфедерации человечества. Мысль о грядущем Мировом государстве уже можно было кое-где отыскать, например, в стихотворении «Локсли-холл» лорда Альфреда Теннисона (издано в 1842 году). Однако не прикладывалось никаких усилий для его достижения, и, в действительности, не ощущалось ни малейшей необходимости в таких усилиях. Ожидалось, что Мировое государство возникнет само по себе вследствие воздействия неких сил, присущих развитию материи.

Эта вера в скрытую доброжелательность неконтролируемых событий являлась распространенной ошибкой, можно даже сказать, самой распространенной ошибочной идеей того времени. Это повлияло на каждую, без преувеличения, школу мышления. Точно так же последователи Маркса (до вдохновляющего прихода Ленина и большевистской реконструкции коммунизма) считали свою мечту о мировом коммунизме неизбежно реализуемой, а ученики Герберта Спенсера нашли благое Провидение в «свободной конкуренции». «Доверьтесь Эволюции», – сказал крайний социалист и крайний индивидуалист, столь же благочестиво, как христиане уповают на всемогущего Бога. Именно большевистское движение в ХХ веке вложило волю в коммунизм. Мысль как революционера, так и реакционера XIX века пропиталась самоуверенной безответственной ленью. Как заметил профессор Набин Чандра Сен, надежда в викторианский период являлась не стимулятором, а опиумом.

Мы, живущие в дисциплинированном порядке, ставшие победителями в упорной борбе, понимаем, насколько поверхностными и необоснованными были все эти обнадеживающие проявления. Великие процессы механического изобретения, какие описаны в нашем общем отчете об освобождении экспериментальной науки от дедуктивного интеллектуализма, увеличивали мощность и дальность каждой действующей материальной силы совершенно независимо от ее пригодности или непригодности для новых возможностей человечества. С одинаковой беспристрастностью эти процессы привносили в человеческие устремления как всемирное понимание, так и всемирную бойню.

Отнюдь не по вине изобретателей и исследователей созданные ими новые возможности использовались не по назначению. Это неизменно оставалось за пределами досягаемости. Еще не сформировалась общая собственная культура. Кроме того, поскольку каждый работал в своей узкой области, лучшие умы не могли нести ответственности за фрагментарность своих открытий. Биологические и особенно социальные изобретения значительно отставали от практических достижений точных наук. Применить эти изобретения на практике было делом невероятно сложным. Затрагиваемые вопросы глубоко укоренились в традициях и привычках. Новинка в какой-либо области обыкновенно встречалась в штыки, и трудно было применить ее к какому-то важному делу. На усыпанной щебнем дороге легко заменить карету и лошадей паровым двигателем и железной дорогой. Вызывая изменение, не нужно что-либо делать с каретой, лошадьми и даже с дорогой. Эти субстанции просто оставляют в покое, а железная дорога и, позднее, автомобиль аккуратно вытеснят устаревшие бытовые аксессуары. Но невозможно тем же способом создавать новые социальные институты, новые социальные, политические и производственные отношения и ожидать, что они будут мирно существовать бок о бок со старыми. Это должно стать сложной и медленной работой. Ведь речь идет не о вытеснении, а о реконструкции! Старое должно быть преобразовано в новое, ни на мгновение не переставая оставаться постоянной всеобщей заботой. Замена биологически старого на механически новое была неизбежна, и процесс этот достиг экстремума в XX веке.